№1

- Помойся наконец. Отвратительно. Пятки у него были вытоптанные и чёрные. В коридорах Дома полов никто мыл, а он ходил. И по грязи, и по траве, и по чёрной жирной земле. В волосах его обнаруживались хвоинки, взявшиеся невесть откуда. Ногтей он не стриг - те отпадали сами, а затем отрастали снова, и кому-нибудь из четвёртой иногда не везло наступить на острый обломок, затерявшийся, быть может, в ворсе ковра или оставленный хозяином его на чьей-то серой простыне. Не будь Слепой вожаком, Шакал, наверное, с показательной красноречивостью читал бы ему лекции о необходимости личной гигиены, а Чёрный, ради блага Слепого, закрывал бы вышеупомянутого в душевой. Однако все научились мириться. Чёрный морщился неприязненно, и лицо его приобретало выражение откровенно "кислое", Табаки ограничивался редкими, но точными замечаниями, а Курильщик, новоприбывший их состайник, круглил озадаченно глаза всякий раз, когда смерял потрясённым взором угольно-чёрные пятки. Всех такой подход вполне устраивал. - Зачем? - Слепой как стоял с невозмутимым видом у двери, так и продолжил стоять. Его не трогали ни замечания, ни колкие остроты, ни явно скверное настроение Сфинкса. Душевую он посещал лишь тогда, когда считал нужным. Как правило ощущал он эту неотвратимую надобность раз в десять-пятнадцать дней. И Сфинкс всегда ходил с ним. Вожак, как это, к сожалению, часто случается, был не в состоянии заботиться о собственном, если угодно так выразиться, благополучии, будучи озабоченным благополучием своей стаи. Поскольку расчёску он не признавал, колтуны приходилось впоследствии состригать. Невозмутимость его, часто принимаемая за безразличие, имела свойство выводить Сфинкса из себя. Он злился порой на Слепого за то, что тот не понимает очевидностей, и злился на себя за то, что так и не смог ему эти очевидности растолковать, будто мог перекроить его суть. Должно быть, его дар убеждения переоценивали. - Иди к чёрту. Делай что хочешь - Сфинкс насупился, и весь его облик принял выражение скверное, он, наконец, отошёл к окну. Слепой продолжал стоять у двери. Сфинкс порой с усмешкой воображал лица наружных, когда те, проходя мимо Дома поздним вечером, видят вдруг неясный пугающий силуэт в одном из окон этой дышащей ужасом развалины, принимая его за обман воображения, а силуэт скребёт свалявшуюся башку и исчезает. Представлял себе страх и озадаченность этих наружных, в последнее время ассоциируя их с Курильщиком. Было и в нём что-то наружное и чужеродное. Слепой всегда поразительно чётко угадывал его настроение. Пауза была недолгой. - Ты злишься? Так и стоит у двери, не боясь, что кто-нибудь, неожиданно влетевший, может ему этой дверью ненароком врезать по спине - слух Слепого успевал уловить приближение Табаки, но Шакал на удивление быстр, и отойти получилось бы вряд ли. Сфинкс этот вопрос предпочёл оставить без ответа. Напряжение сгущалось, разъедало пространство, и в этом напряжении оба томились по одиночке - у каждого напряжение было своё, собственное. Слепой отскочил, а в следующее мгновение дверь распахнулась. Радостный вихрь, осыпающийся бусинами, скорлупками орехов и бычками, разрезал будто сгустившийся от напряжения воздух. За ним втащился сгорбленный от веса повисшего на нём Толстого Македонский. - Мы пришли! - Табаки, старательно изображающий детскую непосредственность, раскинул во всю мощь свои тонкие грязные руки, и обе пятерни его с растопыренными пальцами взмыли в воздух - Сфинксу они показались похожими на пауков , повисших на ниточках тонкой и прозрачной паутины . Возможно, сгустки витающего и невидимого напряжения он уловил в воздухе, но совиные глаза его светились вниманием истинно детским. - Жду ваших приветствий. Сфинкс окинул Шакала взглядом, кивнул и вернулся к своим мыслям. Табаки свёл брови. Оба обернулись. Дверь скрипнула, а вожак исчез. - Какой неучтивый вожак. Он бескультурен. И ты, к слову сказать, тоже. Македонский тем временем успел посадить Толстого в вольер, вручить ему погремушку и поставить чайник. Табаки принялся обиженно перебирать свои запасы - к ним сегодня прибавился оброненный кем-то прозрачный синий камешек. В середине ночи Сфинкс проснулся от далёкого неясного звука льющейся воды, будто некто встряхнул его. Сначала подумалось, что Чёрный до поздней ночи тягал свою штангу с двумя жирными металлическими блинами по обе стороны, но затем дверь распахнулась, и взору его предстал Слепой - мокрый, в своём загаженном и нестираном свитере, вытирающий чёрные патлы полотенцем. Он всегда страшно сутулится. Вожак прошагал к своей койке. Внутри Сфинкса что-то вдруг шевельнулось и не затихало на протяжении часа, пока он, судорожно ворочающийся, наконец, не уснул или, как любил щегольнуть нижеприведённым изречением Табаки, отправился в царство Морфея. Дурацкий оборот речи.