№1

Сфинкс время от времени прокручивал в памяти случай, когда Слепой загремел в Могильник. Будто никогда о нём не забывал, и где-то на периферии сознания тот день неизменно проигрывался, ничуть не потускневший от омывающих его волн минувших дней. Слепой, очевидно, принёс с Изнанки какую-то неведомую хворь. Лицо его обсыпало пятнами, красными и удивительно похожими на ветрянку, их он расчёсывал до крови, лежа в полубессознательном состоянии, был то холодным, то горячим. - Рожа у него стала красная. Он чешется. Его бы в Могильник. - неодобрительно косил на вожака Чёрный. Сфинксу тогда показалось, что слово "Могильник" его давний приятель отчеканил с особенным удовольствием, глядя, как Сфинкс сначала обращает на него свой взор, полный неописуемого страха, и лишь потом багровеет, готовый наброситься. - Придётся вам искать нового вожака. - всё ещё косит, напыщенный перекаченный индюк, теперь уже с самодовольной усмешкой. Сфинкс хотел бы врезать ему ногой или граблей, но ограничился ввиду соображений о неуместности отрывистым "заткнись". А Чёрный всё косил, будто надеясь, что их немощный худосочный вожак сдохнет прямо здесь, а они в свою очередь перестанут тешиться этими откровенно затянувшимися играми в вожака и стаю, ведь сам Чёрный давно забросил, стал, наконец, мыслить по-взрослому. Сфинкс вдруг ощутил тяжесть гробовой тишины, хотя смолкла стая давно. Только Слепой дышал прерывисто, несчастно и громко, и грудь его вздымалась, а затем опускалась, чтобы в следующее мгновение вобрать воспалённым наждачно-сухим горлом воздух и выпустить его из себя с тихим хрипом. Они перепробовали всё: компрессы, настойку Шакала, чаи, грелки, пляски с бубном от того же Табаки. И пришли в уныние. Вожак их сох и чах, продолжая чесаться. Табаки замахнулся на кровопускание, а Сфинкс, неотлучно сидящий у постели вожака, безапелляционно рявкнул, давая начинающему целителю понять, что смелых методов по отношению к вожаку не приемлет. Так он и просидел всю ночь, меняя компрессы, давая хлебнуть воды и смягчая расчёсанную страшную сыпь мазью. А наутро свалился на койку без сил, объятый смутными тяжёлыми переживаниями. Он будто и не спал. Всё ворочался с сумбурными надоедливыми мыслями в полусне, ни на секунду не забывая о Слепом, всё ещё ощущал кожей влажную простынь и нагретую подушку. Ему виделся донельзя осязаемый кошмар. Огромный паук с красным крестом на лохматом брюхе и лицом Чёрного, а вокруг не менее жуткие пауки поменьше, потирающие заговорщицки и злобно лапками, как мухи, и плетущие устрашающе огромную паутину. На паутине обнаружился Слепой, по рукам и ногам спеленутый в толстый с виду кокон. Паук-предводитель с лицом Чёрного забрал Слепого и удалился стремительно с ордой паучков, напоследок плотоядно ухмыльнувшись. А Сфинкс так и остался сидеть на стуле, связанный той же паутиной и не имеющий возможности шевельнуться. Проснулся и сразу же бросил сонный обеспокоенный взгляд на койку Слепого. Того на положенном месте не было. Облегченное предположение о выздоровлении сменилось страхом и одновременной яростью, когда перед ним возник Табаки с выражением участливого сочувствия. - Где Слепой? Где он? - Сфинкс вперился в Шакала пытливым взглядом и так сжал граблями его субтильные плечи, что Табаки пискнул невнятно, и лишь затем неловко принялся теребить пальцы, думая, как бы сформулировать объяснение. - Понимаешь, Сфинкс... - Сфинкс ощутил вдруг укол неописуемого ужаса. Табаки на его памяти никогда не мялся - всегда выпаливал прежде, чем успевал обдумать сказанное. - Слепой в Могильнике. Он, пока ты спал, захирел совсем, а Чёрный сказал: "С меня хватит этого цирка!", взвалил его на плечо, как мешок картошки, и унёс. В Могильник. - И ты не попытался остановить его?! - осатанело рявкнул Сфинкс. Шакал на секунду сжался, затем гордо выпрямился. - Не ори на меня. Как я мог справиться с этой громадой? Я ехал за ним до самого Могильника, пытаясь подойти к решению вопроса дипломатически. Он не слушал. Очевидно, мой дар убеждения на нём не сработал. К сожалению. - Почему ты меня не разбудил? - Я полагался на свой дар убеждения. Думал, если Чёрному растолковать понятие Могильника, он отнесёт Слепого обратно... Табаки только приосанился, собираясь высказать утешения, а Сфинкс уже рванул прочь. Он ощущал - ему немедленно нужно в Могильник. Ослабевший вожак в Могильнике - превосходный шанс для тех, кто метит на место. Вдруг его придушат подушкой или он сам отойдёт к праотцам в этой стерильной психушке... Мысли самые нелепые и страшные роились в голове. Сфинкс нёсся, оббегая препятствия, расталкивая столпившихся в коридоре логов. Он сам не понимал, зачем бежит и почему его охватила глупая паника. Сердце колотилось, словно птица, беспомощно трепещущая в клетке. Он чувствовал жар. Хотел и одновременно боялся войти в Могильник. Боялся не стерильности, от который отвык, не белых холодных стен, не хмурого паучья - боялся увидеть Слепого. Вспомнился неожиданно Хламовник. Они тогда успели прибарахлиться: украли облезлый, крашеный в золотой подсвечник, который, по мнению Вонючки, был исполнен в викторианском стиле, полуслепые гирлянды, чернильницу и банку высохших чернил в придачу с дохлой мухой на дне, и кто-то умудрился притащить улов особо крупный - допотопный пузатый телевизор, напоминавший огромную чёрную коробку. Кузнечик не переставал поражаться - целый мир мог уместиться в этой коробке. Страны и города, о которых он никогда не слышал, животные, о которых не было сказано ни слова в его детских книжках. Эта коробка могла погрузить его на глубины моря, а затем вытащить на сушу, могла рассказать о чём угодно, и первые несколько недель от телевизора он не отлипал совсем. Смотрел даже ночью. Впрочем, не смотрели телевизор с таким завидным постоянством исключительно Слепой и Слон. Слепой чаще уходил или же сидел в своём углу, а Слон боялся лиц из коробки, которые, казалось, смотрели прямо на него, хныкал, и тогда ему включали мультики. Их он тоже поначалу боялся. Запомнилась ярче всего реклама. В Наружности, какой помнил её Кузнечик, стояли огромные магазины с рядами лоснящихся под ослепительной иллюминацией электрических чайников на полках и новыми микроволновками. Он бывал там с бабушкой. Эти магазины рекламировали с завидной частотой, объявляли о распродажах, и наружные, представленные в рекламе, - радостные идиоты, бежали за микроволновками, чайниками и пылесосами. Кузнечик недоумевал. Быть может, Наружность действительно полна сумасшествия. Реклама макарон. Семья радостных и улыбчивых наружных идиотов на большой кухне. Макароны - золотистые, приятные и дышащие паром с тарелок. Когда-то Кузнечик тоже был наружным. До того, как его бросили в этом месте. Когда-то с матерью и бабушкой он так же, как и эти изображающие идиллию и счастье люди с рекламы, сидел на большой кухне, и бабушка кормила его с ложки, тепло улыбаясь. В столовой макароны были липкие, сизые и разваренные. Достаточно было с небольшим усилием надавить на макаронину ложкой - она тут же разваливалась. Здесь у него не было семьи, не было бабушки, читавшей ему на ночь, не было вечно занятой матери, которая дарила иногда ему игрушки, и не было тех гораздо более дружелюбных детей, с которыми он возился на площадке рядом с домом. Поначалу Кузнечик ждал, когда же его наконец заберут. Ждал, когда придёт бабушка. Просил Лося под диктовку написать им письма, которые тот честно обещал отправить. Губы Кузнечика предательски дрожали. Он вспоминал рекламу и ощущал нестерпимую и горькую обиду на мир. Есть не хотелось совсем. Он думал лишь о том, что крупные солёные слёзы от этой распиравшей изнутри обиды сейчас покатятся прозрачными бусинами по его раскрасневшимся надутыми щекам, и о том, что этого никак нельзя допустить, иначе белобрысый противный Спортсмен тут же заметит и не преминёт, встав из-за стола, ткнуть в его сторону пальцем и закричать:"Мамашина детка снова плачет!". А старшие обязательно услышат. И тогда ему, возможно, уже не стать сильным, как Череп. Кузнечик не съел ни ложки. Когда все принялись собираться, а суровые кухонные работницы начали разъезжать с тележками для сбора посуды между рядами, Кузнечик выскочил из-за стола. Добравшись до Хламовника, закрылся в душевой, сел на пол и, спрятав голову в сведённые колени, мог, наконец, заплакать. Понял, что кто-то вошёл, лишь когда совсем тихо скрипнула дверь. Слепой обладал удивительным свойством ходить совершенно бесшумно. Кузнечик поднял голову. - Уйди, Слепой. Я хочу побыть один. - голос его жалобно дрожал и срывался. Слепой, впрочем, его не слушал. Сел рядом, вперившись своими бесцветными и мутными, как озеро в ряске, невидящими глазами в пустоту. - Слепой, уйди. Пожалуйста, отстань... Слепой продолжал сидеть недвижно, а Кузнечик разрыдался ещё пуще. Ему стало себя жаль. - Этот Дом всегда будет твоим настоящим домом, Кузнечик. Ты должен быть здесь. Дом зовёт к себе лишь тех, кто ему нужен. Его стены станут для тебя родными. Нужно лишь... потерпеть. - Кузнечик, даже став впоследствии Сфинксом, помнил эту многозначительную речь. Что-то в ней было - чушь на первый взгляд, но если пуститься в размышления... Вот только Кузнечик из далёкого печального детства в пространные размышления пускаться не любил. Он тогда не ответил. Слёзы безудержно орошали его щёки, а обида на судьбу и своё увечье разъедала нутро словно яд. Слепой сидел, уверенный в том, что он нужен сейчас и здесь. А Сфинкс, погружённый в воспоминания, нёсся, как какой-нибудь наружный идиот из увиденной в детстве рекламы за новым чайником или пылесосом. К сожалению, не успел увернуться от Слона с кастрюлей пахучего варева - столкновение произошло. Кастрюлю Слон уронил. Та со звоном прокатилась по полу, а лужа в свою очередь добралась до ног Сфинкса, обутых в кеды. Пахнуло прелой листвой и теплыми помоями. Слон озадаченно пялился на растекающуюся субстанцию, округлив васильковые глаза. Сфинкс от лужи поспешно отпрянул. Чёрный появился неожиданно. Вышел из классной комнаты. Внутри Сфинкса при виде него злость в жилах заиграла горячей кровью. Чёрный, судя по всему, собирался пройти мимо. - Зачем ты утащил его в Могильник?! Тяжёлая голова на бычьей толстой шее нехотя повернулась в сторону Сфинкса. Лицо у Чёрного стало особенно суровое. Из под сведённых белых бровей горели васильковые, как у Слона, в злобном прищуре глаза. Он подошёл. - А что ещё оставалось? Ему нужна квалифицированная помощь, а не ваши шутовские пляски с бубном. Вы хоть сами помните, что за цирк устроили? А если бы он сдох? Не горю желанием созерцать впоследствии ваши слёзы и сопли. - Сволочь... - презрительно прошипел Сфинкс и уже было замахнулся, но Чёрный, в обычном состоянии больше похожий на медлительную гору перекатывающихся мышц, нейтрализовал его на удивление быстро. Сфинкс упал, чувствуя, как разлитое варево пропитывает футболку, и спина мгновенно становится липкой. Однако Чёрный, не успевший опомниться, получает удар ногой в подбородок. Язык тут же отзывается болью. Чёрный, кажется, прикусил его до крови. В неистовстве они сцепляются. Удар в нос - для Сфинкса. Моментально образовавшийся под глазом фингал - для Чёрного. Слон, прижавшись к стене, беззвучно плачет. Табаки бы, наверное, сравнил их нелепую драку с битвой античных героев, но его тут нет. Да и разнять их некому. Ещё секунда - Чёрный скользит по луже варева и падает на колени. Сфинкс, воспользовавшись данным обстоятельством, бежит в направлении Могильника. Теперь у него есть повод - сломанный нос и ссадина на лбу. Чёрный поднялся медленно, сплюнул кровь и проводил взглядом удаляющуюся фигуру. Затем посмотрел на Слона. - Вставай. Паучихи на подходе к Могильнику встречают его по обыкновению неприветливо, глядя на обильно кровящий нос и чуя теплый запах варева, однако до кабинета Януса всё-таки провожают. - Здравствуй. - Двуликий Янус лишь секунду удерживает на губах доброжелательную улыбку, а затем мрачнеет от побитого вида представшего перед ним Сфинкса. - С кем-то поцапался? - подходит ближе, пристально разглядывая нос. - Неужели перелом? - Мне нужно к Бледному. - Тебе не мешало бы выспаться и обработать раны... - начинает он назидательным тоном. Но его прерывают: - Что с ним? - Для начала я осмотрю нос, - руки в белых стерильных перчатках тянутся к лицу Сфинкса, тот часто дышит, будто совершил пробежку длиной в несколько километров, и нетерпеливо дёргается. - Могу я к нему зайти? - Удерживать, насколько я понимаю, бесполезно? В таком случае позволь обработать раны. И что это за запах? - Новый парфюм. У двери Сфинкс топтался довольно долго, боясь увидеть Слепого, покрытого сыпью и лежащего в бессознательном состоянии. Толкнул дверь и, к его беспредельному удивлению, обнаружил вышеупомянутого сидящим на койке. Его, кажется, отмыли, переодели и даже сыпь стала менее заметна. - Ты так быстро оправился, Бледный? - Что это за запах? От него хочется чихать. Ты надушился? - Не совсем. Честно говоря, я поцапался Чёрным и свалился в помои, которыми Стервятник кормит своих "детей" на подоконнике. - Сфинкс подошёл к окну, осеннее солнце светило блёкло на сером небосводе. - Я знаю. - Сейчас мне почему-то стало стыдно за то, что я ему наподдал. Его решение притащить тебя в Могильник оказалось верным. Мы могли тебя угробить. Табаки плясал вокруг тебя с бубном, ты вряд ли помнишь... А наутро мы с Чёрным цапались в коридоре. - Хотел бы я помнить, как Табаки плясал вокруг меня с бубном. - прошелестел Слепой, и оба разразились смехом. Слепой - едва слышным, а Сфинкс - басовитым. На душе у него стало легко. - Когда тебя выпустят? - Не имею ни малейшего понятия. - Чёрный сломал мне нос, а я врезал ему ногой по подбородку и он, кажется, прикусил язык. Слепой то сгибал пальцы, то пересчитывал их и, наконец, выдал серьёзно: - Чёрный... он бывает во многом прав. Вы оба бываете во многом правы. Тебе стыдно. Ты хочешь извиниться? - Перед Чёрным? Если только на смертном одре. Слепой умел угадывать его душевные порывы. Оба снова рассмеялись, хотя над словами Слепого Сфинкс задумался глубоко. - Ну что там? Что там? - с горящими глазами подлетел к нему Табаки, схватив за болтающийся рукав пиджака. - Жить будет. - Троекратное ура! У него есть определённые пожелания? Думаю, мы могли бы нанести ему визит. - Просил сигарет, зная, что вы в любом случае припрётесь к нему на ночь глядя. - Что значит припрётесь? Как грубо. Мы хотим поддержать его боевой дух. Собирайтесь! Мы идём к вожаку! Я сейчас организую сигареты, я ему спою и расскажу стихи и... Когда дверь захлопнулась, отделяя Сфинкса от шума, сумбура, стихов и песен, в голову ему вдруг полез Чёрный. Сфинкс подобные вторжения посреди ночи не одобрял, но стае надо успокоить расстроенные нервы и самолично убедиться в том, что вожак в относительно неплохом состоянии и скоро возвратится на прежний пост. Толстого решено было оставить в комнате, он спал, и ему, должно быть, не было совершенно никакого дела до больных вожаков, Чёрного и всей этой суеты. Тяжёлая поступь, раздающаяся в коридоре, приближалась, кажется, к четвёртой. Чёрный. И действительно он. Тоже наведался к паукам. Фиолетовый фонарь под левым глазом и распухшие губы. Чёрный, скорее всего, уже знал, что в Могильнике Слепой пошёл на поправку. Взгляды их встретились, и Сфинкс почти шёпотом произнёс: - Я был неправ. Прости меня. Чёрный удивлённо уставился, думая, что ослышался.