И над нами смеялись звезды

Старшая школа — плохое место. Освальд знал это с самого начала и теперь, стоя без ботинок в коридоре, понимает, что ничему не бывает предела. Старшая школа — дикий агрессивный зверинец без правил и логики. Освальду жаль носки, пачкающиеся о пол: их подарила мама. Единственное, чего ему сейчас хочется, это тишины. Над ним уже достаточно поиздевались, и он очень, очень надеется, что ни один кретин не решит скрасить ему компанию и увеличить количество бесконечных синяков. Только это школа, а в школе никогда не бывает по-твоему, и он с раздражением слышит: — У меня всегда есть половина. Иногда я есть и у пингвина. Я теряющийся тканевый кусок. Подскажи мне, что же я? Освальд откидывает голову назад и легонько сталкивается с железной дверцей шкафчика. — У меня всегда есть носки, Эд. — В отличие от ботинок, — замечает своим железно-монотонным голосом Эдвард. Освальд кивает. Пол холодный, скоро пальцы закоченеют, а потом придут неприятные судороги. По-зимнему нежно-голубая плитка, словно специально такого цвета, бросает ему вызов, зная, что ему придется несладко. — Глупая загадка. Даже не загадка. Теряешь сноровку? — Сноровка не самая страшная потеря, дорогой друг. — Есть что-то хуже? Эдвард задумчиво смотрит в потолок, поправляет свои огромные очки в черной оправе и предполагает: — Ботинки, например. Освальд кривится, а Эдвард смотрит на него и улыбается. Его глаза такие темные, Освальд никогда не мог в них разобраться, но они какие-то слишком чарующие. Ученики снуют туда-сюда, шумят, смеются и пытаются делать вид, что весело и активно ведут свои жизни. Иногда Освальду хочется всадить кому-нибудь в глотку нож, но он сдерживает себя, потому что… что скажет мама? Ради нее он готов стать лучшим человеком, даже если не хочет. Эдвард не отрывает от него взгляда несколько долгих секунд, а затем садится на корточки, расшнуровывает свои ботинки и встает на пол в чистых носках, разрисованных зелеными знаками вопроса. — Ручная работа? — усмехается Освальд. — Откуда ты… — Эд взыскательно глядит на него. Не понимает, что это очевидно. А вроде бы умный парень на первый взгляд. — Не думаю, что есть еще такие чудики, которые в восторге от зеленого и знаков вопроса. Да настолько, что делают с ними носки. Эдвард возмущенно открывает рот, замирает и подводит итог: — Логично. — В любом случае, я не надену твои ботинки, — добавляет Освальд. — Хотя это мило с твоей стороны. У него никогда не было друзей, но, находясь рядом, Эд из раза в раз создавал это странное ощущение: ощущение дружбы. Освальд понятия не имеет, как чувствуют себя люди, у которых есть друзья, он настолько привык к одиночеству, что даже сложно понимает, как это, продолжительно общаться с кем-то, кроме мамы. — Я их тебе и не предлагал, — заявляет Эдвард и в подтверждение своих слов демонстративно открывает дверь шкафчика, в который убирает обувь. — Они все равно тебе велики, ты же коротышка. — Причем здесь рост? — Притом, что у маленьких людей обычно меньше и ступни. Мне, кстати, жаль твои ступни, но ничем не могу помочь, — он закрывает шкафчик и улыбается. — Идем? Освальд бросает еще один недоумевающий взгляд на босые ноги Эда и уточняет: — В носках? Но ловит лишь только улыбку. А улыбка Эда ему нравится порой даже больше, чем глаза. Особенно когда она такая открытая, а не сдержанная или неловкая. Эдвард Нигма очень странный парень. Немножко дерганный, нервный, восторгающийся всякой научной чепухой. Освальд уважает умных людей, но не видит, какой прок в науке. Она не принесет тебе ни денег, ни славы, только сплошное разочарование, когда ты осознаешь, что никто тебя не понимает. Освальд неглупый тоже, но... практичнее. Шагать в одних носках на пару с кем-то не так неловко. На них косятся, а Эд и Освальд косятся друг на друга, слегка безумно улыбаются, смеются над целым миром. Они приходят на занятие, и Эдвард садится рядом. Он не так уж часто садится с Освальдом. Он не так уж часто дарит ему внимание. И Освальд не особо в курсе, можно ли звать Эдварда Нигму другом, но ему этого правда хочется. Иногда Эда дразнят, иногда дразнят Освальда, иногда их дразнят вместе. И последний вариант приятнее, если издевательства вообще можно считать приятными. Освальд не так боится, он не чувствует привычного одиночества. День за днем они начинают проводить вместе больше времени. Уроки, обеды, но все никогда не выходит за пределы школы, классов, столовой. Они даже не сидят вместе в библиотеке, листая журналы и беся занудную миссис Крафт. — Кони и люди на равных правах. Здесь не спасет ни кольчуга, ни пушка. Нет капель крови на мертвых устах, но эта битва отнюдь не игрушка... — шепчет Эдвард Освальду прямо в ухо, и тот цепенеет. Жар дыхания разносится по телу и бьет прямо в сердце глухими, но громкими ударами. Освальд впервые задумывается о том, как работает кровеносная система. — Шахматная партия, — отвечает он ровным спокойным голосом, надеясь не выдать свой мандраж. От Эда сегодня пахнет табаком: видимо, отец-куряка угостил его порцией дыма перед школой. — И?.. — Шахматный клуб. Хожу туда по воскресеньям. Хочешь… — Хочу. Освальд улыбается, будто его спешный ответ совсем не странный, и с восторгом предвкушает воскресенье. Кажется, у него правда появляется друг. Они сидят в столовой, и на секунду Эд задерживается в таком положении, над его ухом. Освальд считает до десяти, чтобы не психануть. Раз. Чувствует испытующий взгляд. Два. Впивается пальцами в вилку. Три. Эдвард отстраняется. И остальные семь секунд Освальд пытается прийти в себя.

~

Под ногами куча грязи, темно, он шлепает новенькими ботинками по ветвистой дорожке и улыбается. Эд бредет рядом с ним, они впервые идут по улице вместе, и Освальд не знает, о чем говорить. — Ну, как тебе? — расщепляет тишину своим голосом Эдвард. — Девчонок, конечно, немного, но… Освальд закатывает глаза. — Меня не интересуют девчонки. Он наблюдает за тем, как правая бровь Эда резко взметается вверх, а следом тот и вовсе хмурится. — Мальчишки? — осторожно уточняет он. Освальд ошарашенно фыркает. — Меня никто не волнует, Эд. Мне сейчас не до этого. И в шахматный клуб, я думал, ходят играть, а не девчонок клеить. Эдвард удивленно улыбается и отвечает: — Ты первый, кто мне это говорит. А Освальд поджимает губы оттого, что он не первый, кого позвал сюда Эдвард. Снова наступает тишина, неловкость проскальзывает внутрь сквозь щели между сжатыми зубами, Освальд старается идти ровно, но так он еще больше выдает свою нервозность. — Так себе погодка, правда? — слышит он и кивает. — Тебе в какую сторону? — Освальд понимает, что они дошли до перекрестка. — Мне направо, а те… — Налево. Ветер дует не очень сильно, но это чувствуется. В школе им общаться легче. В шахматном клубе они были слишком заняты игрой, а разговоры как-то сразу позабылись. Теперь, оставшись наедине друг с другом, они выяснили, что не очень все и хорошо. Если ты странный, не факт, что ты сойдешься с другим таким же странным. — До встречи в школе, — Освальд видит протянутую ему ладонь. Пальцы у Эдварда длинные и холодные, Освальд хватается за них на секунду и выдавливает из себя улыбку. — До завтра. Когда он уже шагает прочь своей дорогой, раздается громкий звучный голос Нигмы: — Меня стереотипно не бывает у женщин и у врагов? Освальд молчит, улыбается и идет вперед. Он знает ответ. Знает и не озвучивает. Эд тоже знает, что он знает, поэтому от него больше не исходит ни звука. Освальд боялся называть в своих мыслях Эдварда другом. А Эдвард рискнул назвать его другом вслух.

~

Ночное небо очень красивое. Как считает мама, звезды — это мечты. Огромные и сияющие, прекрасные и далекие. Когда они падают, мы загадываем желание. Это мечта несется вниз, на землю, к человеку. У Освальда простая мечта: он хочет стать сильным. Он плохо представляет, кем, но ему хочется, чтобы все, кто над ним издевается, перед ним пресмыкались. А лучше — чтобы были мертвы. Освальд в ужасе каждый раз, когда представляет очередного обидчика распластавшимся на полу, бездыханным, но не может ничего с собой поделать. Мама считает его прекрасным сыном, и он надеется, что она никогда не увидит грязи, которая прилипла к его душе. А быть может, его душа и есть эта грязь, но Освальд позаботится о том, чтобы мама не испачкалась. Небо то ли черное, то ли фиолетовое, то ли синее. Освальд сидит на крыльце дома, он слишком заворожен его цветами, чтобы взглянуть на дорогу, и когда рядом с домом слышатся шаги, он удивленно моргает. Перед ним Эдвард. Он молча садится рядом с ним, протягивает тетрадь. — Я забыл отдать. Спасибо. Освальд живет на окраине Готэма, и добираться сюда непросто. Его даже интересует то, как Эд сюда дошел, больше, чем то, откуда он достал адрес. — Долгий путь ради тетради. — Завтра контрольная, — Эд пожимает плечами, его серое пальто кажется легким не по погоде. Освальд поднимается на ноги и протягивает руку. — Я хотя бы должен напоить тебя чаем, да? Эдвард хватается за предложенную руку, встает и сжимает его ладонь чуть сильнее. Черные глаза впиваются в него так пронзительно, будто бы они — сканер, читающий мысли. Хотя особых мыслей в голове у Освальда и не находится, он лишь думает о том, как это мило. И о том, что ему хотелось бы поправить чуть растрепанные от ветра волосы Эда. — Надеюсь, твоя мама не против? Освальд на секунду теряется, открывает рот, отводит глаза. — Нет, — выдыхает он. — Мама будет рада, если узнает, что у меня… есть то, чего стереотипно нет у женщин и у врагов. Пальцы Эдварда выскальзывают из его ладони, губы кривятся в улыбке. Он по привычке поправляет очки. — У тебя же есть каркаде? И Освальд смеется. Эдвард чайный эстет, как и его мама. Им найдется, о чем поболтать.

~

Бутч Гилзин — это огромный двухметровый широченный шкаф. Это сжатые от боли зубы и нехватка дыхания от удара в солнечное сплетение. Это отбитый об железную дверцу позвоночник и презрительное: «С дороги, Пингвин». Освальд ненавидит, когда его зовут пингвином. Освальд ненавидит, когда его бьют. Освальд терпеть не может, когда все на это смотрят. Все, включая Эда. В этот раз он не несется в порыве солидарности получить и для себя пинок. Он появляется в коридоре слишком поздно, подходит, подхватывает Освальда под руку и взваливает себе на плечи. — Вот и подружка Пингвина подъехала, — кто-то выкрикивает из толпы. Освальд не в силах говорить, он не в силах делать хоть что-либо, но на него накатывает ярость. Он хочет перегрызть глотку тому, кто это орет, делает глубокий вздох — это очень больно — и буквально вопит в ответ: — Меня зовут Освальд Кобблпот, и я не Пи… — Тише-тише, — прерывает его Эдвард, прижимая к себе и куда-то направляя. — Потом накричишься, хорошо? В голове все мешается: смех, серый коридор, лица, запах йода и теплые пальцы, касающиеся его щеки. У Эда обычно холодные руки, но сегодня день-исключение, сегодня Эд не его попутчик-загадочник, партнер по шахматам и человек без ботинок номер два. Сегодня Эд его тепло. — Что это? — посторонний женский голос врывается в сознание. — Он ранен? Почему не в медпункте? — Я умею обрабатывать ра… — оправдывается Эдвард. — Мальчик, это тебе не лабораторный эксперимент, — прерывает его, как теперь видит Освальд, директриса в своем извечном ярко-синем костюме. — То, что у тебя пять по биологии, не значит, что ты врач. В медпункт, живо. Дверь шкафчика лязгает — Эдвард его закрывает после того, как убирает туда марлю и баночку йода. Освальд чувствует, как его снова тянут вверх, как боль стреляет ему в живот. Он морщится, кряхтит, но поддается. Эдвард смиренно тащит его в медпункт и тихо-тихо причитает, что ему придется отдать Освальда криворукой медсестре-недоучке. А Освальду уже все равно. Он просто радуется тому, что у него есть человек, который его дотащит. Смесь ароматов йода и Эдварда Нигмы теперь его любимый запах. И Бутч Гилзин больше не кажется такой пугающей угрозой. Это всего лишь проблема, преграда. Освальд переживет.

~

У Эда красивые руки. Освальд думает об этом в первую очередь, когда наконец-то начинает нормально соображать. Должно быть, он хотел подумать: «У Эда умелые руки», — ведь тот так аккуратно обработал его рану, но красивые — самое подходящее прилагательное. Длинные пальцы пробегают по его ладони так быстро и изящно, а потом исчезают, будто их не было вовсе. Освальд ходит в музыкальную школу пару раз в неделю, и теперь затащить туда Эда — его мечта. Эти руки созданы для музыки, он уверен, если только подать ему идею… Зачем биологу учиться музыке, Освальд не знает, но у каждого есть занятия для души. Без этого человек и не человек вовсе — пустышка. Когда Освальд задумывается о том, что же для Эда занятие души, на ум сразу приходят загадки. И эта странная мысль об Эдварде пианисте не выходит у него из головы целых несколько дней. — Ты знаешь, когда человек улыбается искренне, у него вокруг глаз возникают мелкие морщинки, — Освальд вскидывает бровь и косится на Эда, будто бы желая проверить, правда ли это он. Словно кто-то другой может приставать к нему с совершенно никому не нужными фактами. — Я не улыбаюсь, — отзывается он. — И зря. В это мгновение Освальда пробивает током: мягко, нежно, длинные пальцы Эда касаются его ладони, чуть-чуть сжимают, а затем так быстро исчезают. Наверно, он решает, что это неуместно. И Освальд отчаянно хочет протянуть к нему руку, захватить его пальцы обратно. На секунду, слегка. Эдвард поправляет очки, как и каждый раз, когда нервничает. Наблюдая за ним, Освальд не может сдержать улыбку. В самый темный из дней стоит только чудаковатому ботанику появиться у него на горизонте, сразу становится светлее. — А теперь улыбаешься, — Эд переводит взгляд на его губы, но тут же отводит глаза. Освальду кажется это странным, чем-то неправильно-правильным одновременно. Хотя на фоне его ненависти к окружающему миру эта «неправильность» безоговорочно блекнет. Иногда ему так хочется вылить запрятанную ярость на весь белый свет. — И с морщинками? — уточняет Освальд, делая уверенный шаг вперед. Несколько секунд назад Эд и сам улыбался, но теперь внезапно становится серьезным. Его глаза такие темные, они могли бы быть черными дырами, если бы не были глазами. — С морщинками, — соглашается он. Освальд чувствует себя неловко, будто чем-то расстроил или напугал Эда, но он не успевает ничего сказать — его резко толкают плечом. Бутч Гилзин идет по коридору, как царь, потому что это правда: кто в школе сильнее, тот главный. И Освальду так хочется плюнуть ему в лицо, но лучше от этого не сделается. Он снова смотрит на Эда, замечая, как тот сверлит взглядом Бутча. Черные глаза, кажется, становятся еще темнее, Освальд завороженно глядит на него, а затем протягивает руку и снова касается его пальцев. — Не хочешь сходить куда-нибудь после школы? Освальд не знает, какой смысл вкладывает в эту фразу, и предпочитает, чтобы Эд решил сам. Эдвард отвлекается моментально, улыбается, смотрит на него и слегка сжимает его ладонь своей. — С удовольствием. Он так близко, его кожа такая теплая, голос такой мягкий, несмотря на привычные стальные нотки. Сердце Освальда делает сальто, и, кажется, он знает, что это. У Освальда появился замечательный друг. Добрый, верный, чудаковатый и интересный. Он оказался слишком своим и слишком идеальным. Освальд боится даже мысленно называть то, что чувствует, поэтому улыбается. Они договариваются встретиться у крыльца после уроков. И все занятия Освальд ждет этого с нетерпением, несмотря на то, что Эд почти весь день бывает рядом. Время идет медленно, как всегда бывает, когда что-то предвкушаешь. Освальд не понимает, чем эта прогулка может отличаться от всех остальных, но знает, что в ней есть что-то особенное. И она отличается. Освальд ждет Эдварда на крыльце, нервно теребит край пальто и высматривает среди учеников своего лучшего друга. Проходит десять минут, двадцать, полчаса. Эдвард никогда не опаздывает. И в этот раз он тоже не изменяет привычке — он не приходит.