И над нами смеялись звезды

Стоит Освальду почувствовать что-то хорошее, что-то приятное, волнующее и нежное, как его хватают за шкирку и бьют лицом о деревянный стол. Это закон его жизни, и сейчас его вроде бы не так уж сильно приложили. Просто он на что-то надеялся, а объект его надежд оказался безразличным холодным типом. Ничего сверхъестественного. Освальд лишь немного замечтался, а мечты — удел слабаков. Сначала Освальд думает, что что-то случилось. Он стоит на крыльце, снаружи ветрено, он обнимает себя руками и оглядывается по сторонам. В какое-то мгновение он замечает девушку, которая ходит с Эдом на химию. Кажется, она была здесь целую вечность: сидела на лавке, рассматривала людей в ожидании, как и он, кого-то. Освальд оглядывается еще разок, но Эда нигде нет, и решительно шагает к ней. — Привет, — девушка поднимает на него свое ужасно круглое лицо. Ее глаза, как пуговки, маленькие и невзрачные. Освальд выдавливает из себя вежливую улыбку. — Ты не видела Эда? — ее тонкие ухоженные брови легонько изгибаются. — Нигму? — уточняет он. Девушка приоткрывает рот, словно вспомнив, и улыбается. — Да, он недавно был здесь! — И… — Освальд в очередной раз оглядывается, — где он теперь? Она пожимает плечами и легонько дует губы, как это принято делать у девчонок. — Вышел из школы и ушел. Домой, наверное. — Он никого не ждал? Не выглядел расстроенным? — Нет-нет, что ты! — она качает головой. — Эд выглядел веселым, напевал что-то под нос, а еще сказал… — она покраснела, — что у меня очень симметричный нос. Освальд не хочет комментировать умение Эда делать комплименты, так же, как и то, насколько отчаялась эта особа, раз довольствуется подобным. Он хмурится, благодарит ее и уходит, бросив напоследок: — И да, у тебя правда очень симметричный нос. Он даже не обращает на него внимания, просто приходится на язык, но вслед себе слышит чудовищное оскорбление: — Ты тоже очень милый! Похож на маленького пингвиненка! Добродушный девчачий смех заглушает звон в голове. Ему хочется обернуться, схватить эту дуру за волосы и хорошенько расквасить ее очень симметричный нос. Освальд останавливается, резко выдыхает и смотрит прямо перед собой. Он не боится людей, того, что они скажут. Он не чувствует никаких моральных побуждений притормозить, и лишь единственная мысль, которая всегда ему помогала, шепчет: «Что скажет мама?» Мама будет в ужасе. Она разочаруется в нем и больше никогда не будет его любить. Освальд прикрывает глаза, стискивает ремень от сумки ладонью и приходит в себя. Ему обидно, ему больно. И плевать он хотел на девчонку из школы. Эд ушел. Эд ушел не по делам, у него ничего не случилось. Он просто забыл. Так, будто встреча с Освальдом совсем ничего для него не значит. Обида медленно переходит в злость и спустя вечер, спустя почти бессонную ночь превращается в ненависть. Рвущуюся наружу, колючую — она прожигает его изнутри. Освальд приходит в школу, подбирая слова, мечтая задеть парочкой фраз Эда так, чтобы тому было хуже, намного хуже. Освальд знает, что глупо беситься по такому поводу, но ничего не может с собой поделать. Он не терпит людей. Он подпустил к себе Эда, доверился, а в ответ столкнулся с наплевательством. Он жаждет с ним встречи, чтобы расквитаться, и не хочет его видеть в одно и то же время. В школе царит странная атмосфера. Все шушукаются, косятся друг на друга. Возможно, кто-то забеременел или угнал у учителя машину. Освальд не любит все эти сплетни. Если она ему не выгодна, информация ему безразлична. — Нашли за клубом, зарезан, как поросенок. Фраза доносится до Освальда еле слышно, когда он пытается открыть заевший шкафчик. Любопытство остро его пронзает, и он оборачивается. — Кто зарезан? Девчонки, стоящие неподалеку от него, обращают к нему перепуганные взгляды. — Бутч, — пискляво гаркает одна из них. Освальд должен испытать страх, сочувствие, скорбь, но он еле удерживает довольную улыбку. Бутч Гилзин мертв. Лучшего подарка судьбы Освальд и не ожидал. Только на днях он представлял себе бездыханное тело громилы, а теперь эта картина обратилась в реальность. Освальд притворно ахает, в то время как мечтает плюнуть на его труп. — Какой ужас, — произносит он и думает о том, какое это облегчение. — Вы о чем? — голос Эда раздается у него за спиной. Освальд сжимает кулаки, оборачивается, но ничего не отвечает. Эдвард подходит к нему практически вплотную. Он выглядит странно: такой уверенный, улыбающийся. Освальд даже не чувствует его вчерашнего смущения, когда тот неловко коснулся его руки. — Бутча зарезали, — отвечает кто-то из девчонок, и Эд приподнимает брови. Он сегодня весь в черном, и это безумно идет к его глазам. Освальду хочется злиться, но он… очарован. Он не видит этой чудаковатости, неловкости, которые делают Эда Эдом. — Как это произошло? Интерес вполне логичный, но Освальду все равно: зарезали и зарезали. Эд слишком любит задавать кучу лишних вопросов. — Возле клуба. Пьянь, наверное. Как аккуратно он носит пиджак. И в нем он кажется гораздо взрослее. Запах его одеколона очень близкий, и кажется, сегодня он другой: более яркий, дерзкий, с цитрусовыми нотками. Эдвард решил преобразиться и сменить имидж, а Освальд никак не может взять в толк: с чего вдруг? Колкая догадка вертится у него на языке, но он боится даже допустить ее в свои мысли. Эдвард влюбился и пытается произвести на кого-то хорошее впечатление. Вопрос, на кого. Если бы это был Освальд, Эд не сбежал бы прошлым вечером. Впервые за все это время Освальд ловит себя на признании. На признании в надежде на нечто большее, чем просто дружба. На признании своих странных пристрастий и интересов. На признании того, что ему очень хочется встать на цыпочки и дотянуться до гу… — Должно быть, сам нарвался, — голос Эдварда вырывает его из пространно-идиотских мечтаний. За спиной слышится удаляющееся девчачье шушуканье, но Освальд все равно говорит на автомате, будто их может кто-то еще услышать: — Это ужасно. Мы не были в хороших отношениях, но он не заслужил такого. Мне жаль его, его родителей и… — Освальд поднимает на Эда притворно-грустный взгляд и встречается с ледяной стеной. — Да, бедный-бедный Бутч, — вздыхает Эдвард, но его черные глаза не выражают ни капли сожаления, даже легких попыток его изобразить. — Жаль, что он больше никогда не пройдется по этому коридору, не толкнет тебя, не ударит, не оскорбит и не изобьет до потери сознания. Мы все будем скучать по нему и по синякам на твоем лице, Освальд. Нет, стой — Пингвин. Он чувствует, как кровь приливает к щекам, сжимает руки и громко выплевывает: — Не будь идиотом, Эд! — лицо Эдварда меняется, и он пристально вглядывается в него. Улыбка сама растягивается на губах Освальда, он хитро щурится и улыбается еще шире, когда видит то же самое на лице Эда. Он понятия не имеет, что творится с его лучшим другом, но оскал Эдварда Нигмы прекрасен. Он завораживает. Освальд переходит на шепот. — В обществе есть нормы, которые даже нам с тобой не стоит нарушать. Ты меня понял? Эдвард кивает и подается вперед. Освальд не знает, в какой момент за его спиной появился железный шкафчик, но это не больно: его впервые лишь легонько прижимают к двери. Ноги не чувствуются в коленях, опора куда-то поплыла: он ощущает только руки, сжимающие его плечи и исчезающие в ту же минуту, как чужие пальцы касаются его щеки. Хочется прикрыть глаза, но Освальд боится, что когда откроет их, поймет, что это был сон. — Значит, ты рад смерти Бутча? Слишком странный, слишком опасный вопрос. Освальд привык скрывать свою жестокость от окружающих, даже от самых близких, но почему-то Эд ему кажется не таким, как остальные. И не из-за дурацких загадок и замашек заучки. Ему кажется, что Эд его поймет. Или ему хочется, чтобы Эд его понял. Освальд опускает глаза, и сейчас его волнует совсем не Бутч. Эдвард не видит границ, вторгается в его личное пространство и, боже, как это приятно. До дрожи в руках, до громких бешеных ударов сердца, которые совсем растеряли свой ритм. — Конечно. Освальд успевает только поднять взгляд, обжечься странной ухмылкой и задохнуться. Эдвард Нигма наклоняется и целует его. На Освальда накатывает паника, он не знает, что делать, хватается руками за пиджак Эда и с ужасом понимает, что это его первый поцелуй. Он заканчивается слишком быстро, Освальд не успевает распробовать и тянется за Эдом на автомате, но длинный указательный палец прижимается к его губам и упирается прямо в кончик носа. — Обещаю, что сегодня я туда приду. И запах цитрусов исчезает так же скоро, как и Эдвард. — Куда?! Этот вопрос остается без ответа, Освальд вжимается в шкафчик спиной, будучи неуверенным в том, что может стоять без опоры. Эдвард сегодня другой. Возможно, потому что решился на смелый шаг. Возможно, потому что обрадовался смерти Бутча (пусть это и ненормально). Возможно, Освальд бредит. Шум коридора перекрикивает звонок, и постепенно все затихает. Все, кроме бури в его голове. Освальд так боялся дать название своим чувствам, что взаимность привела его и в ужас, и в восторг. Ведь это же правда взаимность?

~

На крыльце опять грохочет куча народа. Здесь прохладно, каждый второй то и дело норовит тебя толкнуть (случайно или не очень). Эдвард любит говорить загадками, которые бесят до нервного тика, но в этот раз он мелочным намеком превзошел самого себя. В голове нет ни единой идеи, что это за место, куда он сегодня придет. И Эд не делал акцента на слове «сегодня», а это значит, что он не должен был быть там прежде, но почему-то Освальд идет на крыльцо. Эта самая простая и банальная мысль, Эдвард мог иметь в виду что угодно: от их «излюбленного» шахматного клуба до дворика за школой, где они предпочитали иногда посидеть. Эда нигде не видно и не слышно. Освальд пытается уловить его голос, бубнящий какие-то термины из биологии, учуять этот новый дикий цитрусовый парфюм или различить в толпе высокую фигуру, облаченную в угольно-черный. Он жаждет нового поцелуя или каких-либо объяснений. Ему интересно, что случилось, что изменилось за какую-то ночь, перенесшую его из мира неловкости и случайных прикосновений к таким ярким уверенным открытым атакам. Мимо проходит дружный строй школьников, одетых в спортивную форму, и Освальд морщится, глядя на них. Он ненавидит этот предмет больше всего на свете: физкультура напоминает ему о собственных слабостях. Учитель вечно кличет его Пингвином, высмеивает его походку, рост и то, как он бегает. Освальд всегда добирается до финиша последним, а уж играть в футбол ему тем более нельзя: то и дело кто-то пытается задавить. — Я хочу тебе кое-что показать! — Освальд вздрагивает, резко вдыхает и чувствует этот его странный новый запах. Эдвард слишком любит его пугать, и Освальду хочется треснуть его по плечу, но он оборачивается и неосознанно расплывается в улыбке. Эд поправляет свои огромные очки и спрашивает: — Идем? Освальд кивает — это единственное, что ему удается сделать сейчас, когда еще совсем ничего непонятно. Их встреча может быть обычной прогулкой двух лучших друзей, а может быть первым неловким глупым свиданием. Эдвард не сторонится его и, может быть, не жалеет о своем сегодняшнем поступке. Он обходит Освальда и идет в направлении ворот, легким поворотом головы подзывая его. Здесь слишком людно, но кажется, что они одни. Освальд медлит несколько секунд, вдыхая с теплым приятным воздухом все больше и больше оптимизма, а затем спешит за Эдом. Их могут осуждать и шпынять, но сегодня Эдвард показал, что не боится этого. Когда Освальд решительно настигает его, он теряет уверенность. Вдруг он не так все понял? Вдруг это был лишь порыв, минутная реакция? Вдруг Эд передумал? Освальду надоели эти «вдруг» и «что если», которые преследуют его всю жизнь. Пора начинать быть тем, кем ему хочется, а не тем, кого навязывает общество. И испуганный, но решительный Освальд берет Эдварда Нигму за руку. И испуганный, но решительный Освальд думает, как ему жаль, что он не видел смерть Бутча Гилзина. И испуганный, но решительный Освальд понимает, что то, кем он является, гораздо глубже, чем желание быть со странненьким парнем на глазах у разъяренной гомофобной школы. Эд сжимает его руку крепче, его губы изгибаются в улыбке. Он не может знать, что у Освальда в голове, но почему-то хочется думать, что Эд его понимает.