taste

Выкрутить палец противника, и за долю секунды сломать хрупкую конечность — быстро, легко и неинтересно, считает Дазай. Выхватить ещё не выкуренную сигарету из тонких пальчиков, и за долю секунды сломать сверток, набитый табаком — быстро, легко и очень интересно, считает Дазай. Дазаю четырнадцать, и, чтобы казаться крутым, ему не надо ломать пальцев «плохим» парням; Дазай сам из «плохих», но сломанными пальцами не брезгует. У Дазая бинты по всему телу, плащ, подаренный новопризнанным боссом, и убийственный взгляд; Осаму в мафии опасаются и, безусловно, считают крутым. У Чуи нет ни бинтов, ни убийственного взгляда, а плащ его куплен пару лет назад и оскорбительно ему мал. Накахара почти завистливо поглядывает на сверстника, когда тот получает одобрительные взгляды и пророческое «однажды он переплюнет нас всех»; Чую не замечает никто. У Чуи из крутости только помятая пачка сигарет и двадцатая сломанная сигарета за неделю. — Как же ты заебал, — Накахара достаёт ещё одну сигарету и быстро закуривает, отходя подальше от назойливого парнишки. Дазай посмеивается в кулак, наблюдая за парнем, что отчаянно хмурится, пытаясь показать всё своё раздражение и недовольство разом; Чуя смешной, считает Дазай. — Как грубо, — наигранно морщится Осаму, но насмешка всё же срывается с его губ. — Ты уже такой взрослый, Чуя-кун. У Накахары, кажется, глаз подрагивает, а пальцы сильнее сжимают сигарету; он ведь и правда уже взрослый, но недостаточно, чтобы дать Дазаю отпор. — Такие нехорошие слова знаешь, куришь постоянно, та-а-к по-взрослому, Чуя-кун, — смеётся Дазай, через мгновение становясь убийственно серьезным. — Курить вредно вообще-то, бросай. Чуя только хмыкает и тушит сигарету, так и не докурив. — Не дождешься. Это повторяется с удивительной постоянностью ровно четыре года; четыре года сломанных сигарет, издевательских нотаций Дазая и неизменного чуевского «не дождешься». Это заканчивается ровно через четыре года, когда однажды Дазай просто не приходит, а чуевская сигарета медленно тлеет до самого фильтра. Ломать сигареты становится больше некому. // Курить больше не получается. Первое время Чуя успокаивающе приговаривает про себя, что теперь-то жить спокойнее и сломанных сигарет больше не видать. Через месяц понимает, что думать ни о чем кроме как об ублюдке, что предал их всех, не получается, пока делает очередную затяжку. Сломанных сигарет больше нет, а вот Дазай, пускай и ненастоящий, перед глазами почему-то есть. Решение бросить всё это к чёрту приходит как-то само, а уже привычное «не дождешься» больше не вспоминается. Накахара упрямый, хоть признавать не любит; Накахара гуглит весь вечер, а потом сидит на форуме бывших курильщиков до трёх ночи. К утру у Чуи мешки под глазами, чашка кофе и пластинка жвачки, потому что некий «Kanra1994» очень настойчиво утверждал, что жвачка решение всех проблем, включая курение. Спустя неделю Чуя не знает, благодарить или проклинать этого «Kanra1994»; спустя неделю Чуя не притрагивается к сигаретам ни разу, зато по столу разбросана куча фиолетовых фантиков от жвачки, которой набиты теперь его карманы. Это повторяется с удивительной постоянностью ровно четыре года; четыре года фиолетовых фантиков, сладкого привкуса во рту и давно забытых сигарет. А потом вдруг появляется Дазай. // — Ч-у-уя, — над ухом раздаётся назойливый голос, а у Накахары почему-то дежавю. — Что, даже не закуришь? Они сидят на чуть мокрой от росы траве посреди ночи и вроде как в засаде; «напарники на одну ночь» — звучит не очень весело и, честно говоря, не очень прилично, думается Чуе. — Я бросил. Накахара тяжело вздыхает, ожидая какой-нибудь насмешки или издёвки; Накахара уверен, что Осаму не изменился за эти четыре года от слова совсем. — Да, конечно, — Осаму закатывает глаза и усмехается так искренне-неверяще, что у Чуи зубы сводит. Накахара демонстративно разворачивает жвачку и моментально закидывает в рот; яростно пережевывает «резинку», потому что ему впервые так сильно захотелось закурить. Брови Дазая удивленно взлетают вверх, а Чуя слышит негромкое «хах», что срывается с губ Осаму. — Только не говори, что ты и правда бросил?.. — смеётся Дазай, вглядываясь в лицо «напарника». — Мой метод убеждения всё же подействовал? — Я тебе твой метод убеждения сейчас за- Чуя слишком занят тирадой и пережёвыванием жвачки, чтобы остановить язык Дазая, что быстро проникает в рот и так же быстро исчезает. Осаму всё ещё сидит напротив и невесомо касается чужих губ, говоря: — И правда, — Дазай вновь целует парня, на это раз лишь чуть касаясь чужих губ. — Бросил. Осаму активирует способность и уворачивается от удара раньше, чем Чуя приходит в себя. Накахара плюётся и всё же договаривает фразу, отчего Дазай смеётся, приговаривая «как грубо». Они снова сидят рядом прямо на траве в полнейшем молчании, пока Чуя снова не тянется за очередной пластинкой жвачки. — Э-э, Чуя? — осторожно начинает Дазай, обворожительно улыбаясь. — Ты замечал, у тебя язык фиолетовый после жвачки. Накахара не замечал; ему никто не сказал об этом. Дазай заливисто смеётся, замечая замешательство парня. Дазаю не смешно спустя неделю; вкус жвачки, который он окрестил как «вкус Чуи» оказался прилипчивым и до одури желанным даже спустя семь дней. Дазаю совсем не смешно, когда его стол завален разноцветными фантиками, а по карманам раскидана жвачка; найти нужный вкус оказывается чертовски сложно, поэтому Дазай предпочитает навещать Чую, но и от жвачки не отказывается.