В городе N идёт дождь

      Щелчок.       Из старого гладкого как галька полароида появляется фотография. На ней Джамийон; все краски лиственного леса и портретов Гейнсборо; отросшая до тонкого носа чёрная чёлка, собранная смешным - как у ши-тцу - хвостиком на макушке; высокий белый лоб; изогнутые брови; губы - корзинка спелых ягод: малина, крыжовник, смородина; и будто тени от них румянцем на впалые щёки; ярко-зелёные глаза. Хендери посмотрел на снимок. Хмыкнул. Завидно. Чародей и в жизни, и на картонках был каким-то безусловно красивым. Как цветущие деревья, море и города на рассвете. Самая древняя в мире магия - зиждится на крови и любви. То ли дело Хендери. Сколько в мире невысоких брюнетов с карими глазами? Да, у него длинные ресницы. Да, куча родинок, пухлые щёчки, делающие его похожим на девочку. Да, добрый и отзывчивый. Да, милый. Уже сто раз видели, столько же раз умились, уже не интересно, уже на рефлексах - посмотрели и забыли сразу. Через минуту уже не вспомнишь, о чём ёкнуло под рёбрами. Остаётся только беспокойство из серии “а помыл ли я руки”, “почистил зубы”, “выгулял собаку”. Даже обидно немного. Захотелось срочно что-то сказать, чтобы отвлечься, не начать грызть себя и костерить предков за то, что не влюблялись в наборы генов поинтереснее.       — Ты знаешь что-нибудь о родственных душах?       В ступке что-то бумкнуло. Люмин, стоявший на носочках и заворожённо наблюдавший за чародеем, испуганно пискнул и вжал голову в плечи, рассыпая вокруг радужные искры. От мерцающей смеси поднялось тёмное вонючее облачко. Джамийон вздохнул. Правой рукой потрепал звезду по волосам. Левой провёл над ступкой и порошок исчез. Зазвенели-зашуршали маленькие банки-склянки, мешочки и бутылочки. Чародей начал готовить зелье заново.       — То, что это бред пубертатной школьницы.       Хендери насупился, обиженно ёрзая на стуле. Фотоаппарат был аккуратно снят с загорелой шеи и водружён на стул с тихим респектабельным “бум”, комплексы отложены в самый дальний ящик с пометкой “до востребования”. Кажется, вечером у него будет достаточно времени, чтобы порыдать в прохладных объятиях ванной. Но это вечером.       — А если серьёзно?       Джамийон вздохнул. Чародей казался уставшим. От магии, склянок, зелий, людей, города, Хендери. Мальчик-звезда тоже вздохнул и прижался щекой к бедру волшебника, сверкая снизу внимательными глазками. В ступке зашипело и заискрилось. Значит, пора поставить в тёмное тёплое место. Джамийон накинул на неё появившийся из воздуха чёрный платок и отодвинул на край стола.       — Есть одна древняя легенда...       Приятный голос чародея обволакивал Хендери. Парень был тронут и благодарен. Джамийон мог просто дать ему одну из бутылочек, в которых цветным дымом клубились знания. Потому что тут, на кухне, смесь волшебных порошков, требующая, как ребёнок, постоянного внимания и Люмин под боком, а Хендери это так, приставучий соседский мальчик, который захотел поиграть со старшими. Возиться с ним никто не хочет, но надо. Потому что мамы дружат.       — … и сорвала Смерть яблоко, разломила его и дала им по половине. Чтобы их души могли встретиться в следующей жизни.       — И что? Чем всё закончилось?       — Они умерли.       — Мммм. А мне что делать?       — В душе не ковыряю.       И Хендери начал есть яблоки. Он съедал по килограмму в день и уже через месяц различал сорта по запаху. Ему нравился пахнущий дыней похожий на луну белый налив, пурпурно-бордовый макинтош с прозрачной мякотью, пёстро-розовая кислая грушовка, крапчатые безусловно сладкие квинти, нежна слава победителям, похожая на усыпанное звёздами закатное небо, приторно-мягкие ароматные голден, пластиково-зелёные грэнни смит. Друзья спрашивали, сел ли он на диету. Бабушки причитали, что их мальчика сглазили. Джамийон цепко следил за ним своими изумрудными глазами из тёмых углов. А Хендери продолжал есть яблоки и шутить, что у него уже вместо крови яблочный сок, на что чародей ехидно поправлял:”Скорее вместо мозга повидло”.       Неудивительно, что Хендери стал много времени проводить на рынке. Ему нравились пёстрое цыганское великолепие цветных полосатых навесов, пыльный древесный запах чая с угловых лотков, роящиеся у прилавков покупатели и пышнотелые загорелые торговки в передниках и платьях с вышивкой по горлу - защитой от тёмных сил, связью малюсенькой внутренней вселенной человека с макрокосмом. И он им тоже нравился. Красивый вежливый мальчик с огромным фотоаппаратом. Считалось, что он приносит удачу. И сердобольные женщины сами давали всё нюхать, трогать, пробовать.       Что-то хрустнуло под подошвой чёрных ботинок. Остро и сладко запахло цветами и мёдом, полуденной дрёмой. “Мельба”, — автоматичекси отметил Хендери, приглядевшись. Наклонился и сфотографировал вдавленную в брусчатку бледную мякоть. К ноге с мягким стуком подкатилось другое. Хендери сфотографировал и его. Поднял голову и огляделся. Справа, в проходе между лотками с зеленью и баклажанами, сверкнуло боком ещё одно. Юноша воровато оглянулся вокруг — он уже решил забрать этот секрет себе, как садовый паучок звезду, — и направился к нему. Следующее заметить было сложнее. Оно закатилось под узкую лавочку для авосек у прилавка с помидорами. Плод ещё немного колебался — покатиться дальше или остаться. Хендери перешёл на лёгкую трусцу. Через пять яблок у пыльно пахнущего травами и развесным чаем угла пришлось остановиться и оглядеться. Направо — дыни, арбузы, черешня, сливы — мелкие золотые и почти в три раза больше лилово-пурпурные. Налево — печенье, булки, слойки, пирожки и девочка, зажавшая под мышкой бумажный пакет с огромным батоном. Ярко-рыжие косы, завязанные резинками с подсолнухами. Жёлтый сарафан. Красные босоножки и белые носочки с оборками. Хендери дёрнулся в её сторону. Поднял фотоаппарат. Замер на секунду задержав дыхание. Щелчок.       На фотографии зелёная авоська на жёлтом сарафановом фоне, детские загорелые ножки и пойманное в полёте яблоко, выскользнувшее из слишком большой дырки. Хендери улыбнулся сам себе. Хорошая разгадка. Обрадовался как Шерлок Холмс интересному делу. И направился за девочкой, подбирая на ходу яблоки.       Она, беззаботная, шла по улицам, слегка пританцовывая. Такие девочки любят лошадей и сказки про клады, печь печенье и бегать во дворе. Они ходят на балет или в музыкальную школу. У них зелёные глаза и маленький шрамик под коленкой. С такими девочками всегда что-то случается. Они путешествуют на велосипеде сквозь время и пространство, варят зелья вместо компотов, спасают драконов от принцев и наоборот, разговаривают с животными, а еще они теряют яблоки.       Всё содержимое авоськи уже перебралось на руки Хендери, когда он вслед за девочкой зашёл в прохладную тень незнакомого подъезда и, перешагивая через ступеньку, взлетел на третий этаж. Она позвонила в ближайшую к лестнице обшарпанную дверь и поудобнее перехватила батон.       Хендери обмер.       Дверь открыл парень. Красивый. Высокий. Грейпфрутово-рыжий. С веснушчатыми скулами и ярко-голубыми глазами. Поджатыми саркастичными губами. И на всём его лице была иронично-нежная печать усталости вечного старшего брата. Который всегда дразнит, обзывается и покупает самые лучшие подарки на праздники и конфеты просто так. По которому сохнут все подружки.       — А где яблоки?       — Тут… Ой. Но они были здесь.       — И куда же они делись?       — Я помог ей донести, — вышел из тени Хендери и кивнул на яблоки в руках. — Вы не волнуйтесь. Я не извращенец. Я оставлю их и уйду. Мне просто было скучно уже давно и нужна была загадка, чтобы раскрасить жизнь. Вы только не зли...       — А ну стоять, — его втянули в солнечную прихожую нежно за локоть. Положили фотоаппарат с респектабельным бум на не менее респектабельный комод из золотистого дерева, в котором, наверное, куча потайных ящичков для любовных писем, кинжалов и мышьяка. Забрали часть яблок. Крикнули вглубь гулкой прогретой летом квартиры. — Мам, я нашёл нам свободные руки, — и утащили вслед за эхом сквозь коридор, гостиную на шумную пеструю кухню       — Стойте, а вдруг я занят...       — Ты, — Хендери парень сгрузил на скамью за старинный дубовый стол. — Подбирал яблоки за маленькой девочкой. Сомневаюсь, что занятые люди этим занимаются. К тому же, — он иронично поднял идеальные брови. — Для меня все всегда свободны. Да не трясись ты, словно зайчик. Поможешь чистить яблоки и мы тебя отпустим. Ещё и варенья дадим. Сливового, клубнчного, яблочного, с лимоном и имбирём. На выбор.       Хендери глубоко вздохнул и остался.       Кухня их встретила шкворчанием, шипением, стуком ножей и шелестом яблочной кожуры. Она была достаточно большой, чтобы вместить старинный дубовый стол с мозаикой в середине, за которым работали четверо: худощавый мальчик-подросток в тонких, серебристых — самый первый снег, разбитый стеклянный стакан — очках; парень и девушка, старше Хендери, но не на много; и уже знакомая ему девочка в жёлтом сарафане. Все яркие, рыжие, как Уизли. Наверняка, тоже семья волшебников. У плиты, умещая на четырёх конфорках минимум шесть кастрюль, колдовала мать семейства: красивая хрупкая женщина с озорными короткими кудряшками до плеч, в клетчатом переднике с кучей карманов поверх юбки-солнца. “И им всё ещё нужны руки?” — с недоверием подумал Хендери, наткнулся на понимающую ухмылку ещё держащего его локоть парня, будто он мог слышать его мысли, читать по лицу, когда наскучат Дидро и Набоков. Смутился. Вырвался. И сел рядом с девочкой. Ему тут же вручили нож, эмалированный таз яблок, стакан воды и задание всё почистить, порезать, сложить в общую бадью.       И они чистили яблоки, резали яблоки, клали их в банки, перетирали их в пюре, сушили, варили компоты, закатывали варенье. Хендери рассказали, что никакие они не Уизли и даже не волшебники. “Кроме Лукаса”,— добавила девушка, вырезая сердцевину. — “Может вытащить человека с того света. Лучший хирург в городе”. Хендери косит один глаз на парня, расставляющего армию банок стройными шеренгами под подоконником, вздыхает и берётся за новое яблоко.       Яблоки заканчиваются только поздним вечером. Хендери провожают до дверей всей семьёй, дают банку сливого варенья, пакет шоколадного печенья, белую, будто вязаную, чашку и книжку про муми-троллей, не отпускают, пока он не клянётся прийти как-нибудь на завтрак, обед, ужин, ланч, полуночный перекус, и ещё долго машут ему из окна.       А на улице тепло, тихо. И Лукас. Невозмутимо идёт рядом, засунув руки в карманы джинсов. И кажется, что ему не нужны даже редкие всполохи света от проезжающих машин, чтобы люди оборачивались вслед. Хендери неловко всю дорогу от тихого, но твёрдого “я тебя провожу”, брошенного через плечо в прихожей, и чуть больше у своего подъезда от взгляда в упор.       — Ну, это мой дом.       — Хорошо.       Хендери мнётся, медлит, ждёт, сам не знает, чего, и под чужим равнодушно-уверенным взглядом чувствует себя маленьким и глупым. Сразу вспоминаются самые тупые косяки и он про себя клянётся больше никогда не есть яблоки, перестать ходить на рынки и вообще на улицу. Дома его позор хотя бы никто не увидит.       — Ну, я пойду.       — Иди.       Но, когда Хендери уже разворачивается, разочарованно-раздражённо вздыхая, ловит его запястье и подтягивает ближе к себе.       — И что? Чем всё закончилось?       Чародей подаётся ближе, чуть ли не ложится на стол и пихает локтём пузатую сахарницу. Не прошло и недели, как он всё узнал — и вовсе не по тому, что у Хендери нет друзей, неа. Он отпивает чай, выдерживает драматическую паузу и с каменным лицом отвечает:       — Они умерли.