Где ты?

"я искал тебя в каждой чертовой очереди магазина, где ты?" В десять лет у тебя были забавные короткие волосы, которые торчали после душа, как иголки у маленькой елки. У бабушки в палисаднике росла такая. Она даже колючей не была. Я все время не понимал, какого черта она не колется. Ну, знаешь, всегда говорят, что все, что имеет иголки: ежи, елки, кактусы, — все колется. А она вот была мягкая. Бабушка говорила, это потому что маленькая. И в тринадцать, видя тебя, я думал, что ты тоже маленький, почему же не срабатывает? Мне казалось, что я сделал все, чтобы быть с тобой на равных. Но знаешь, потом, встретив тебя в холле отеля в Барселоне, до меня дошло, что я сделал все, чтобы понять, что это никогда не получится. Юр, дослушай, не перебивай. Просто послушай меня, не говори ничего. Я знаю, ты сейчас вдохнешь побольше воздуха и выдашь мне такую тираду, что я вообще забуду, зачем все это говорю. Тогда недалеко от отеля визг девчонок был слышен в соседнем квартале. То, как они на разные лады выкрикивали твое имя. Они его так коверкали иногда — те, кто говорил с акцентом. Я еще тогда подумал о японских комментаторах, которые нас объявляли в том же Токио перед выходом на лед. Вот они любили так говорить. Получалось что-то вроде «Пурисецки», и мне всегда было интересно, как ты к этому относишься. Но фанатки тогда кричали «Юрочка-Юрочка». Знаешь, я на секунду даже подумал, что хочу к ним присоединиться. Я тогда остановился совсем ненадолго. Решил, вдруг мне хватит времени... А на что бы его тогда могло хватить? Его хватило бы на то, чтобы дернуть за руку и сказать тебе быстро «едем». Хватило бы на то, чтобы окончательно решить, что теперь все будет по-другому. Хватило бы на то, чтобы больше не вставать по дороге домой с тренировок, как вкопанный, глядя на вывески, огни домов и мокрые подворотни и спрашивать: где ты? Но ты тогда смотрел на меня, как на стену, внезапно выросшую посреди чистого поля. И я думал: сейчас Юра снова скажет: «чего вылупился?», или еще что похуже. Все, как о нем рассказывают, как его рисуют в прессе, как о нем отзывается каждый, кто хоть раз слышал от него хоть слово. Взбалмошный. Эгоистичный. Грубый. красивый. Это о тебе тоже не раз говорили. А я не раз думал. Но ты молчал, а я продолжал чувствовать себя Великой Китайской Стеной в центре Барселоны — вот такой у тебя был взгляд. Я тронулся и проехал мимо. А знаешь, что надо было сделать? Надо было увезти тебя оттуда к чертовой матери, показать тебе город, которого я сам ни хрена не знал, предложить тебе... что угодно предложить. Дружбу, на худой конец. Чтобы ты потом не мог отвертеться. Обещание с тебя взять, что, раз мы лучшие друзья, мы должны приезжать друг к другу, звониться по скайпу и отмечать вместе дни рождения. Юр, не плачь. Пожалуйста. А потом ты выиграл золото. Знаешь, как я тобой тогда гордился? Я даже разочарования не ощущал из-за собственного четвертого места, я мог только стоять и смотреть на тебя. Как у тебя лицо краснеет пятнами, и видно это даже под гримом. Как ты выпрямляешься, будто готов в пояснице переломиться, когда на тебя медаль надевали. Как пальцы дрожат, пока ты их в кулак не сжал. Я тебя тогда подошел поздравить, обнял и сразу понял, что зря это сделал. Отпускать не хотелось. Но пришлось. Я с тех пор везде тебя искал. Знаешь, заходил в магазин и пялился на очередь, цепляясь взглядом за каждую светлую прядь. Даже порой на девушек засматривался по ошибке. За каждую толстовку с твоими дурацкими леопардовыми принтами. Да-да, они не дурацкие, а очень даже крутые, но, черт, Юра... А через год мы с тобой вдвоем лежали в медпункте в Америке и ржали, как полоумные, потому что только два таких идиота, как мы, могли налететь друг на друга на разминке и заполучить одинаковые шишки на лбах. А мне казалось, что я заслужил. И что как повезло-то, на самом деле повезло. Мне жалко было твою голову, у тебя даже кровь шла из ссадины, и я дико испугался, правда. Мне стыдно, но потом я все равно думал, что мне повезло. Потому что ты лежал с этой дурацкой повязкой вокруг головы и смеялся, говоря, что надо нам с тобой парное замутить, раз пошла такая пьянка. И после этого мне еще больше хотелось подходить к каждому встречному и спрашивать: где ты? Мне бы никто не ответил. Я знаю, как ты пахнешь. Как ты ненавидишь крепкий кофе, но все равно его пьешь в утро перед соревнованиями. И как Яков на тебя за это орет, потому что «башка закружится, съел бы лучше что-нибудь, оболтус!». И у меня кончается время до момента, пока ты прекратишь всхлипывать — а я все слышу — и спросишь меня, какого хрена я тебе все это говорю. Прости, что мне понадобилось пять лет, чтобы понять это все. А потом еще три, чтобы, наконец, поговорить с тобой. И я честно не знаю, почему я делаю это по телефону. И боюсь спросить тебя, почему ты ревешь мне в трубку. Потому что я услышу ответ. И вряд ли в нем будет много приличных слов. Не трудись, я и сам знаю, какой я беспросветный идиот. Хуже Вити, которого ты материл последними словами на банкете после Гран-при. Это я тоже слышал. Черт, я даже не знаю, сколько у тебя сейчас времени. Я тебе даже сказать ничего не дал. И молчи. Пожалуйста, помолчи еще минуту. Всего одну минуту. Я устал тебя везде видеть. Видеть там, где тебя нет. Устал спрашивать. Устал думать, что без меня тебе лучше. Устал говорить, что хочу быть с тобой на равных, когда на деле я больше хочу стоять с тобой рядом на пьедестале, чем получить медаль. И у меня уже есть целых три. И ни одна не стоила того дня, когда ты напился в Болгарии и случайно перепутал номера, и мы с тобой до часу ночи играли в угадай мелодию. И, Плисецкий, у тебя нет слуха, ты знал об этом? Я постоянно думаю о том, где ты. Спрашиваю бесконечно. У всех, кроме тебя самого. А теперь ты можешь мне сказать, я тебя не разбудил? Почему ты плачешь? И, Юра, скажи мне, где ты?