Где ты?

"ты знаешь, мне так надоели вокзалы, хотя в глубине понимаю, что лучше пусть будут вокзалы, чем город, в котором тебя слишком мало". Влюбляться в людей — крайне глупое и бестолковое занятие. Это как расписаться в собственном бессилии. Вот так раз — и ты уже себе не принадлежишь. Знаешь, я всегда хотел принадлежать только себе. Конечно же, знаешь, черт побери, ты же Отабек Алтын. Ты почему-то всегда и во всем разбираешься, даже в какой-нибудь бессмысленной херне, типа стилей в архитектуре и названиях испанских улиц. И в музыке. "Это, Юра, на самом деле немецкая народная песня, переведенная и перепетая", говорил ты с таким серьезным видом, будто знать истинного автора каждой понравившейся песни — цель любого уважающего себя человека. Для тебя все всегда пиздец как серьезно. Надел я шапку или нет. Пью я кофе или нет. Позвонил я Лилии или нет. Буду я твоим другом или нет. Влюбленность всегда все портит. Я еще, когда в Хасецу был в тот год, как-то спустился ночью то ли за водой, то ли сожрать очередной онигири — единственное, наверное, в Японии, что мне так сильно нравилось из местного перекуса — и встретил Витю. Я тогда от него шарахнулся так, что эта их тонюсенькая раздвижная дверь громыхнула на весь дом. Он там как привидение шастал: босиком, в этой излюбленной зеленой юкате, которая меня бесила до тошноты. Только привидения так не улыбаются. Как будто в башке все лампочки перегорели. Как будто он только что мысленно стал двадцатикратным чемпионом мира. А ведь всего лишь у Кацуки в тот день сальхов получился такой, чтобы не шмякнуться в очередной раз задницей об лед. А его это так радовало, представляешь? Его все радовало в Кацудоне тогда. А мне этот идиотизм поперек горла стоял. Ну скажи мне, ты ж Никифорова и до этой всей истории с тренерством знал. Как он мог превратиться в такую вот растаявшую лужу за какой-то месяц? Влюбляются только те, у кого больше ничего не получается. Кому мозги занять нечем. У кого цели другой нет, кроме как бегать за кем-то и верить, что от этого зависит чуть ли не мир во всем мире. Это ведь все-все портит, да? Хуже сведенной ноги во второй половине программы, когда ты предыдущую часть откатал чуть ли не на олимпийский рекорд. И прошивает ведь до самой шеи, и ощущение такое, что либо сдохнешь от боли, либо опозоришься. И вслед за собой потянешь и тренера своего, который не виноват ни в чем, и хореографа, если он есть, и страну, и маму-папу, и каждого зрителя с транспарантом или флагом РФ. От этого всего только хуже. Ты же вот знаешь, как я люблю Питер. У меня даже было такое... странное. Казалось бы, много что ли народу может из России просто взять и в Японию ту же поехать? А мы туда, как на работу. И все Токио да Токио. Мне на него везет вечно. А я могу идти по Акихабаре, везде эти перекрестки их сумасшедшие, машин куча, люди толпятся, девчонки-коспелеерши раздают листовки, на которых ни буквы на инглише, — все такое охренеть какое красивое и оживленное, сделанное для людей, а не как у нас, а я иду и думаю "эх, щас бы по Невскому пройтись и кидаться хлебом в уток на Фонтанке". И дальше иду. Вроде и мимолетная мысль, а возникает. Вот с тобой такая же штука, Бек. Прям как с Питером. Когда я могу идти-идти куда-нибудь, а потом увижу что-то и обязательно подумаю, что надо тебе рассказать. Может, это все из-за того, что ты всегда все почему-то понимаешь именно так, как надо? Тебе же даже объяснять не приходится. У тебя на все мои попытки расшифровать тебе свои мысли всегда один ответ — "я знаю, Юр". Я же говорю, все ты вечно знаешь. И обо всем. Даже о том, что в Хасецу я на деле не за Никифоровым поехал. Точнее, может, и за ним, но не только. Я себе что-то хотел доказать тогда. Наверное, что детство закончилось, причем намного раньше того сезона — еще когда выиграл юниорское золото, а Яков сначала напился на радостях, а потом на следующий день сделал рожу кирпичом и загонял до черных точек перед глазами на катке. А затем Витя со своим трагическим "до свиданья". Фельцман мне ведь рассказывал. Не мог он что-нибудь другое сказать? Хотя бы "прости, дядь Яш, идиота". Да не про него сейчас речь. Ты позвонил мне в понедельник. И говорил-говорил в трубку. Про елки, про Барселону эту долбаную, будь она неладна, она у меня почему-то с твоим лицом ассоциируется, как ты в отеле Джей-Джея так обморозил, что даже мне досталось. Холодом от тебя тянуло тогда — жуть. Но я почему-то уверен был, что просто так получилось, не такой ты, просто Жэ-Жэ наш может у кого угодно такое лицо вызвать, даже у тебя. Так вот ты это все говорил, спрашивал еще, где ты, Юра, где ты. А я стоял в собственном дворе, вечер поздний, а у меня же двор такой — зажигалкой чиркни — во всех домах слышно будет так, что народ тоже выйдет покурить. И мне, блин, казалось, что они на этот раз слышат, как я сопли по лицу размазываю и носом шмыгаю, и думают, что какая-нибудь девка опять с парнем что-то не поделила. Я же молчал. Ты просил — я молчал. А в башке что-то протяжно так выло и драло, как будто что-то ужасное случилось. А когда ты договорил и опять спросил, где я, я хотел ответить, но почему-то побоялся, что, если сейчас открою рот, то точно все. Потому что ты где-нибудь у себя там, а я здесь. Я в Питере. И идиотская такая мысль возникла поставить телефон на громкую связь, а самому начать гуглить ближайшие рейсы до Алматы. Блин, я даже точно не был уверен, что ты звонишь из Алматы. А на следующий день тренировка. А через неделю опять вокзал, потому что у нас же сезон, у нас планов, как обычно, выше крыши. Я так это люблю, а в тот момент меня аж замутило и тряхнуло от этих мыслей. Вот. Вот почему это все портит. Влюбленность все портит. Именно поэтому я строчу тебе сообщение в скайп. И у меня отваливаются пальцы, потому что у нас дубак, а отопление, как обычно, дают точно по расписанию. И поди потеплеет ведь к тому времени, и я буду отапливать улицу и спать с открытым окном. Я ведь полный пиздец. И ты пиздец. И пишу я тебе полный пиздец, который никогда и ни за что не перечитаю. Повезет еще, если отправлю. Хотя кому повезет-то? Уж точно тебе вряд ли — тебе продираться еще через эти дебри. Я представляю, с каким лицом ты будешь это читать. Опять с очень серьезным, будто я тут пишу о чем-то важном. О стилях в архитектуре или испанских улицах. Или про музыку. И ты уж точно не будешь реветь, как я тогда. Ну, я надеюсь. Ты же у нас скала. Такая, что хрен тебя сдвинешь — проще обойти. А теперь ты еще и онлайн. И пора заканчивать, пока ты мне не начал писать, потому что иначе я это все никогда не отправлю. Я ведь прав? Влюбленность делает только хуже? Ты это знаешь, судя по всему. Знаешь же? Потому что какой еще идиот в два часа ночи будет сидеть, греться об своего кота и писать в скайп такую ересь? P.S. Раз уж ты не спишь, ближайший рейс в Питер в 9 утра по вашему. Хотя, наверное, ты и об этом знаешь.