Ветер в зеркалах

Тяжёлое свинцовое небо обрушилось на Москву неожиданно. Норовя раздавить своей тяжестью, оно сверкало золотыми молниями на востоке и угрожало скорым дождём. От особенно резкого порыва ветра окно на кухне распахнулось. Тальков стоял в коридоре, медленно стаскивая с ног белые кроссовки и на громкий звук никак не отреагировал. Тот мужчина, что находился на кухне, даже не шелохнулся, несмотря на то, что ветер теребил тюль и надувал спортивную серую куртку на спине. На столе стояла пепельница, забитая окурками до отказа. И этот самый мужчина нервно курил, снова и снова щёлкая зажигалкой. Казалось, он решил за один раз отравить себя никотином. Длинные грубые пальцы подрагивали, когда он подносил очередной косяк к губам. Возле серо-зелёных глаз пролегли морщины, сразу накидывая мужчине лет так десять сверху. Когда Игорь прошёл на кухню и принялся возиться с чаем, то мгновенно ощутил некое тяжёлое напряжение, что неуловимо повисло в воздухе. Хмурый вид Михаила не являлся чем-то необыкновенным, но именно в тот момент у Талькова на секунду перехватило дыхание. «Что-то случилось» — даже не подумал, а внутренне утвердил певец. Бросив в большую белую кружку ложку заварки, он плеснул туда кипятка из эмалированного чайника и бросил через плечо: — Что за напряжённая тишина? Кто умер? Развернувшись лицом к Мише, Игорь поднёс чашку к губам и сделал небольшой глоток недочая, второй рукой расстёгивая молнию на чёрной кожаной куртке. Взгляды встретились. Михаил выглядел так, словно совершил нечто ужасное, и теперь не знал, что с этим делать. Очередной бычок упал на гору окурков, а сам мужчина выпустил струи дыма носом. — Я ухожу. — Куда, позволь узнать? И надолго? — просто спросил Игорь и сделал ещё один глоток, разобравшись с молнией. — Я насовсем. Тальков замер, задержав чай во рту. Внутренности медленно, но верно начало обдавать тем самым кипятком, что сейчас томился в старом эмалированном чайнике. Он мог бы переспросить, надеясь, что ослышался, ведь так делают во всех глупых романах, но эти льдистые отстранённые глаза были куда красноречивее слов. Фассбендер действительно уходит. И уходит навсегда. Талькову не нужно было ничего уточнять и бросать пустые фразы, превращая ситуацию из мелодраматической в абсурдную. А потом кипяток сменился ядом. Тем самым горячим скорпионьим ядом, способным уничтожить, только прикоснись. Нервно облизнув угол губ, Тальков отставил чашку на стол и завёл руки назад, держась за столешницу. Взгляд больше не изучал Мишу, он бесцельно бродил по кухне, цепляясь то за ободранную раму распахнутого окна, то за глупый фиолетовый цветок на обоях, то за гудящий бледно-голубой холодильник. — Блять, — процедил Фассбендер так, словно произношение звуков причиняло ему боль, — пойми ты, я не богема, я не из таких, как ты. Не кручусь на сцене и не верещу песенки. У меня жена, семья, понимаешь? Нужно прервать всё это, потом будет сложнее. — Жена, — усмехнулся Тальков, ядовито улыбнувшись, но глаза были наполнены скорбью и на тот момент рассматривали подрагивающую листву дерева за окном, — не упомянуть её ты не мог, конечно. — Прекрати, блять, — перейдя на крик, Миша ударил кулаком по столу так, что пепельница подпрыгнула и окурки рассыпались по коричневой столешнице, — не усложняй. Ты же, мать твою, большой мальчик. Давай дальше как-нибудь сам, ок? — Подлая твоя душонка, — рявкнул Игорь, с трудом удерживаясь за стол, дабы не кинуться вперёд, подобно раненому разъярённому леопарду, — смотри, чтобы тебя не пристрели твои блядские подельники и чтоб шалава твоя не сбежала. А теперь пошёл вон, шкура. Михаил зашипел и рывком поднялся, сжав руки в кулаки. Сопя, он с ненавистью смотрел в глаза теперь уже бывшего любовника, а затем резко направился к двери, ударяя кулаком по холодильнику так, что тот затарахтел в пять раз громче и внутри что-то треснуло. Несколько секунд были слышны тяжёлые шаги, затем хлопнула дверь и настала тишина. Сглотнув, Тальков рывком прошёл к столу и с яростным вскриком перевернул грёбаную пепельницу. Та улетела к стене, ударилась о неё и рухнула на пол, чудом не разбившись. В порыве слепой ярости мужчина прошёлся кулаками по столу, сорвал тюль и отшвырнул его в сторону. А после устало опустился на паркет, задыхаясь. Прикрыв глаза, приник макушкой к стене. И замер. Сердце гулко колотилось в груди, причиняя боль. И от этой чёртовой боли было не скрыться. Уж это-то Тальков знал слишком хорошо. Ещё позавчера он был полон, будто бы являлся бокалом, который неожиданно заполнили добротным вином. А теперь стекло треснуло и напиток ярко-багрового цвета плескался во все стороны. Так не должно быть. Ничего не предвещало беды. Но это уже случилось. Если бы Игорь был кем-то другим, способным смотреть на мир так же обыденно, как большинство людей, он бы попытался утешить себя рассуждениями о том, что московский криминальный тип в потёртых спортивках — не самая лучшая пассия для него, востребованного исполнителя и автора песен. Но Тальков всегда тянулся к чему-то необычному, выделяющемуся из толпы, из блеклых сероватых будней. Он чувствовал, и чувствовал очень тонко и глубоко, иначе бы был не поэтом, а работал грузчиком в каком-нибудь хилом стройотряде. Он умел любить. Но старался избегать этого слова. Потому что его обесценили, превратили в пустой набор букв, который зачастую не означал ничего, кроме дешёвой безделицы. Дело было в другом: он понимал и знал, что такое «любовь». Он знал, какая она бывает. И это было его проклятьем. Потому что не произнося никаких громких слов ушедшему человеку, он выделил ему место в своём сердце и даже освободил полку в ванном шкафчике. Казалось бы, мелочь, но не для него. Закрытый творческий человек с богатой фантазией и сложными эмоциональными мозаиками — он никогда не впускал на свою территорию чужаков. А стать «своим» мог далеко не каждый. Тальков не хотел думать о том, что только что потерял и как-либо оценивать эту потерю. Потому что он знал всю цену этого ухода. Знал, что заплатил, знал, что заплатит. И он прекрасно понимал, насколько велика эта самая утрата. Но даже обозначить её словом «велика» — обесценить. Потому он просто знал. А потом начался дождь. Холодные прозрачные капли напоминали редкие камни, градом осыпающиеся на стёкла и скатывающиеся на карниз. Тальков слышал в шорохе листвы за окном и шёпоте дождя всё то, что чувствовал, но не мог высказать. «Летний дождь шепчет мне легко и просто» — подумал он столь явственно, что боль слегка отпустила сердце. Вода попадала на лицо, снимая жар, напоминая, что он ещё жив, что он не сгорел в яде своей ярости и не сварился в кипятке боли. Он есть. И это заставило Талькова медленно подняться. Несмотря на ветер, царящий в кухне, и ливень, пьяно заливающийся в окно, мужчина прошёл к холодильнику и взял с него карандаш и пару листов, которые всегда лежали там «на всякий случай». Вернувшись к столу, Игорь опустился на стул и положил листы на влажную столешницу. Он не видел ничего, кроме бесконечного хрустального потока небесных слёз за окном и конвульсий зелёных деревьев, растревоженных непогодой. Волосы были мокрыми, как и куртка, как и белая рубашка под ней, но он не чувствовал ничего, лишь вслушивался в шёпот дождя. Рука дрожала, когда он начал писать:

«Летний дождь, летний дождь Шепчет мне легко и просто, Что придёшь, ты придёшь, Ты придёшь, но будет поздно. Несвоевременность — вечная драма…».

Сглотнув, Игорь ощутил, как по коже бегут мурашки. То, что он написал и то, что слышал в дожде, было куда правдивее глупого «люблю». Это и была его душа, которая терзала бренное тело болью внезапной потери того, кто стал тем самым, особенным… Подавшись вперёд, Игорь приник лбом к листам, прикрывая глаза. Карандаш оказался зажат кулаком.

«Ты — перелётная птица, счастья ищешь в пути, Приходишь, чтобы проститься и снова уйти».

— Лети, — прошептал он, жмурясь и не замечая, как капли бьются о затылок, — лети… Этот летний дождь проникал под кожу, охлаждал пожар души, спасал. И он знал истину.

«Летний дождь моей души омоет раны, Мы погрустим с ним вдвоём у слепого окна…».

Слова складывались в строки, заставляя кулак с сжатым карандашом снова и снова вздрагивать. Когда Тальков медленно поднял голову и открыл глаза, он действительно увидел слепое окно. Увидел дождь, увидел в нём самого себя. Не моргая, он снова приставил грифель к влажной бумаге и принялся писать дрожащей рукой. Сбивался, замирал, закрывал глаза, болезненно сглатывал, а затем продолжал писать. И когда была поставлена точка, грифель не выдержал, сломался и раскрошился. Потому стихотворением заканчивалось мелкими крупицами серебристых звёзд. Не глядя в написанное, Игорь выпустил из рук карандаш. Тот прокатился по столу и замер на самом углу, так и не упав. Ливень затихал, становился тише, дальше, спокойнее. Тальков медленно поднялся из-за стола, прошёл к подоконнику, на котором уже была большая лужа, как и на полу. Собрал в ладони побольше воды и медленно поднёс к лицу, рассматривая. А после развёл руки и холодная жидкость стекла ручейком обратно на деревянную поверхность. Развернувшись, Игорь неспешно двинулся в темноту коридора. Только светлый прямоугольник окна дарил этой тёмной квартире на западе Москвы частицу жизни. Смеркалось.