Всего лишь писатель

А Даша чудесная. У Шастуна срывает крышу, когда он видит вышедшую из ванной Шашину - тотчас нимфа, одна из его личной плеяды. Даша, аккуратно завернутая в большое полотенце, не могла выглядеть более щемяще в этот момент. У Антона перехватывает дыхание, когда он понимает, что это интимнее любого коитуса. В огромном, его, полотенце хрупкая Шашина выглядит еще меньше, и она облакачивается на косяк, стараясь удержать полотенце на месте. Девушка, видимо, не увидела пену, которая осталась на плече. — Я хочу спать, — улыбается нифма чисто, невинно, будто счастива с ним сейчас быть, и смотрит на Антона искренне. Антон засматривается, не замечая, как откусывает яблоко. Он отводит взгляд, как застенчивый школьник, и Даша усмехается, выдав порочную натуру. Волшебство момента не спадает, но Антон поднимается. Писатель берёт её за руку и ведёт в комнату, словно та — ребёнок. Хотя, блондинка выглядит, как ребёнок… Нет, не ребёнок, а как обычный подросток. Андреевич чувствует себя педофилом. Потом он вспоминает улыбку Дарьи при первой их встрече. Чувство исчезает, ведь таких глаз, такой печальной улыбки у ребёнка не может быть. Даже у самого забитого ребёнка. А вот у Даши есть. Антон морщится. *** Понедельник никогда не сможет стать нормальным, если у тебя есть литературный агент и какие-то обязанности перед ним. Главной обязанностью Шастуна считается отвечать на все её звонки. Или хотя бы стараться отвечать, когда он дома, а не игнорировать. Второй, к слову, не ругаться матом перед ней и её ребёнком. — Антон, привет, это Оксана. Антон, ты вообще хоть что-то написал, а? Тебе рукопись через месяц сдавать вообще-то! — заворчала Фролова. — Кстати, тут ещё какой-то повернутый фанат названивал с упрёками. Я даже не знаю, где, зачем, как он нашёл мой телефон, но, судя по всему, до тебя он дозвониться не может. Антон чувствует угрызения совести, когда задумывается о том, как сбросить трубку с минимальным ущербом. Оксана стала ему другом за то время, что они работают вместе. — Да-да, хорошо, пока, чмоки-чмоки, — быстро протараторил Шастун и отключился, после чего вздохнул более-менее спокойно. Разговаривать с ней не хотелось. Он даже как-то побаивался этого разговора, ведь он не знал, как дописать рукопись. Вдохновения нет совсем, — оно словно улетело. Спать тоже не хотелось. Антон встал с нагретого местечка и поплелся на кухню, где поставил чайник, чтобы кинуть растворимый кофе и давиться этой гадостью, ибо выходить на улицу не хочется, а Окс покупает только такой. Знает же, что он не любит такой. Позлить хочет, что ли, чертовка. Оксана была неплохой и часто о нем заботилась, как мамочка. Но она очень любила ворчать и иногда могла переусердствовать с заботой. И с ворчанием. А иногда и со злостью (Макару немного неповезло с ней, конечно). Но он все равно её ценил, хоть иногда и не хотел её слушать. Ну вот смысл её треп слушать? Шаст уже давно научился из её слов выбирать нужные и строить картинку, выбрасывая лишнее. Как Шерлок Холмс, кстати. Это было довольно-таки полезным умением, и Антон этим гордился. Девушка же фыркала и продолжала говорить о своём. Чайник закипел. Парень, ушедший в свои мысли, вздрогнул от резкого звука, а после выключил газ. Высыпал содержимое пакетика, залил водой. Добавил туда холодной водички и ложку сахара. Как это кофе не крути, а говно полное. *** — Блять, вот ты видела все эти журналы?! — возмущенно воскликнул Чебанов Шашиной. Ваня размахивал журналами с рожей какого-то неизвестного ранее для неё писателя и кричал о том, что тот скатился. — Нет, ты понимаешь, раньше он был отличным человеком! — не успокаивался он и продолжал гнуть свою линию. Они сидели в «их» баре и пили разные напитки, ожидая Матвиенко. — Кто это вообще? — спросила девушка. — Ну Антон Шастун, ты о нём разве не слышала? — повернулся к ней парнишка, закончив свою симфонию перед барменом. — Ну он ещё против мэра иногда пиздит, камикадзе ебаный. — Неповезло ему, — закусила губу блондинка и слегка нахмурилась. — Ему чудом повезло, что на это закрыли глаза! — вдруг опять крикнул певец. — Понимаешь, я знаю его с тринадцати, все его произведения знаю, ему тогда было уже много, и я развесил уши на него. Раньше… Раньше это был лев против телят. Огонь! А сейчас ему только и остаётся, что пиздеть на этого старого ублюдка. Все про него забыли и спрашивают, кто это. Правда, он недавно отличился, вот его рожа везде и мелькает. Уебан. Лууна приподняла одну бровь и заказала ещё один коктейль, на который раньше поглядывала у барышни за вторым столиком, не слушая друга. Потом повернулась к молодому человеку, внимательно осмотрела его и сказала очень умную фразу: — На самом деле, всем на него похуй. Даже сейчас, когда он мелькает. Даже больше, чем на то, что ты песню про меня написал в попытке хайпануть, — хмыкнула голубоглазая. — Забей и ты, Вань. Ну есть какой-то хуй, пусть будет. — Не матерись, девочкам нельзя, — сказал подошедший Матвиенко.– Что за кипиш? Чебанов открыл рот, чтобы, судя по всему, рассказать эту увлекательную историю, но потом что-то вспомнил и закрыл рот, доставая телефон. — Даш, расскажи ему сама, я позвоню этому хую! У меня же номер его есть! *** Когда его телефон снова начал издавать противную стандартную мелодию, писатель закатил глаза, ведь сто процентов звонила снова Оксана. Никто ему больше не звонит, кроме нее, и это давало надежду на то, что про него правда все забыли. Кроме его менеджера, естественно, ведь издание платит ей за то, чтоб он что-то издавал (как смешно, издание — за то, чтоб издавал). Сам факт того, что опять этой женщине что-то от него надо — нормальное явление. Даже не что-то абстрактное, а какую-нибудь новую рукопись, которую ему надо сдавать через месяц. — Да напишу я эту поебень, блять! — повысил голос Шастун, начиная нервничать, потому что даже для Оксаны звонить пять раз в день не является чем-то нормальным. — Не издавай больше говно, которое издаешь! — незнакомый мужской голос закричал на него в ответ. — Издавай только лучшее, понимаешь меня? Ты уже не тот, что раньше, а такой ты никому не нужен. Эти книги — говно, если сравнивать с прошлым творчеством. Думаешь, если твою рожу пидорскую стали печатать, то ты на Олимпе? Да нихуя. Ты все так же забыт, как и тогда, когда мне было тринадцать. Нет, конечно, тебя тогда ещё не знали так, как знал я, но суть не меняется. Сейчас тебя печатают, но ты пидор, понимаешь? — Ты кто? — Антон опешил от такой триады. — Чебанов Ваня. — Так вот, Чебанов Ваня, иди-ка ты нахуй. И Оксане больше не звони, иначе я тебя разъебу, Горгород не такой уж и большой, услышал меня? Антон отключился и вздохнул. Он знал, что с быдлом нужно говорить на их языке, но это никогда не значило, что он был рад оказаться на их уровне. Уютная тишина вмиг сомкнулась вокруг него, окутав в прелестный для Антона мир одиночества. Нет, он бы хотел любовь и прочие ванильные картинки перед глазами ночью, но все должно хоть раз напоминать «то самое», а не так, как у блондина. Одноразовый секс в двадцать восемь уже нахуй не сдался, а ему, увы, попадаются только пустышки. Нет, все девушки прекрасны, все девушки умны по-своему, но его не привлекают фанатки, которые просят расписаться на груди. Его не привлекают девушки, желающие потратить деньги с его кредитки. Но, если быть до конца честным человеком, Антон понимал, что они правда умны и хороши собой, ведь только девушки с низкой самооценкой (или с больной головой) будут оставаться подле писателя, у которого на карточке осталось двести рублей. Возможно, когда-то ему хватило бы этого на полную корзину продуктов в Ашане, только вот жизнь меняется. Любимая тишина продлилась недолго. — Привет, это снова я, — посмеялась Окс на том конце. — Если ты по поводу рукописи, то иди нахер, я больше не буду ничего писать, — предупредил Шаст. — Я так поняла, этот повернутый и до тебя дозвонился. Что ж, сочувствую, малыш. — Чего звонишь? — Че я звоню? — задумалась агент. — Сегодня очередная попойка у Фаворской по поводу переизбрания нашего «любимого» мэрчика. Знаю, что ты не любишь такие мероприятия, как и мэра, но прийти, к сожалению, надо. И да, полегче с Гором… А то сам знаешь. — Хорошо, — легко согласился Антон, не став спорить. — Странно, что ты не стал спорить, но не буду тебя мучить, пока, — проговорила девушка и отключилась.