Отражение осколка

— В этом нет нужды. Часы спешно отмеряют секунды молчания, затем — юркие минуты; едва слышно хрустят механизмами — маленькими бездушными шестернями, вертящимися по выдуманной, но чётко выверенной системе. Затёкшие мышцы тянут болезненным напряжением, вынуждая откинуться на спинку обширной и крайне неудобной софы. Тик. И тихий щелчок в абсолютной тишине — шестерни двинулись, чтобы вновь замереть. Обесточить всё здание — шёпотом, так тихо, что одолевают сомнения в реальности собственного голоса, слышимого точно со стороны, — пылкое вёрткое желание, выполненное в тот же краткий миг; только так, — в тусклом, ржавом освещении аварийных ламп, — на грани, едва ли не сваливаясь в подкатывающие волны панической атаки, можно забыться и забыть. Ему душно. Рука тянется к свободному вороту рубахи, оттягивает его, но легче не становится — дело не в моральном давлении, а в вырубленных системах вентиляции и спёртом воздухе. Тик. Механизм наручных — антикварных — часов стар и не в меру шумен... — Нет никакой чёртовой нужды! Обрывки мыслей невозможно удержать в плену черепных сводов и они вырываются неясными фразами, полными эмоциональной палитры; Тони, глубоко вдыхая до распирающего давления в грудной клетке, переводит сбившееся от вырвавшегося из-под ослабевшего внутреннего контроля голоса дыхание. ...или ему только так кажется. — Есть. — Тяжёлый вздох, полный усталости. — Да-да. Нет ничего, что было бы более важно, чем... «Входящий звонок от Вирджинии Поттс. Принять?» — расчётливая бестактность электронного помощника предотвращает очередной пустой спор, следующий чёткому алгоритму, подобному коду тупой и бессмысленной программы. Не случайность, но намеренно допущенная грубость — благое намерение. Тони взмахивает рукой в неопределённом жесте, а затем, немного помедлив, подаётся вперёд, оставаясь без поддержки спинки софы, опирается на колени. — Нет. Оставь на линии. И открой окна. «Вы приказали отключить основной генератор, сэр». — Так включи! — морщится, — только свет не трогай. Нервы на привычном пределе — ещё чуть-чуть и сил терпеть не останется вовсе. Окна теперь открыты — вечерняя прохлада угнездилась в обширном помещении; но шумовой фон города далёк и невнятен, безразличен. Вентиляционные системы тихо загудели, получив долгожданное подключение к сети; а вот лампы аварийного генератора отключились. А внутри щемящие пустота и тишина, оставшиеся после вскипевших было эмоций. Тони ощущает цепкий взгляд на себе, ведёт плечами — это неприятно напрягает, давит. Он садится полубоком к окну, захватывая в поле зрения Роберта. «Мисс Поттс оставила сообщение. Проиграть?» — Нет. Оставь, позже. Роберт, облокотившись о стену, всё же отворачивается, напрягается и одновременно закрывается, складывая на груди руки — имя, ненавистное, отдающее горечью, произнесено, причиняя ко всему прочему ещё больше внутреннего дискомфорта. — Выпьешь? — Тони подымается, следует по направлению к бару. — Подошла бы травка: посмеялись бы, расслабились бы и всё-такое... Но я же, вроде, пример для подражания? Дорогая выпивка — общая слабость; Роберт усмехается, качает головой, но всё же, подходя ближе, принимает из рук снифтер, соприкасаясь кончиками пальцев. Неяркий свет зажёгся, не причиняя особого дискомфорта, стоило Тони подать знак и произнести несколько слов, которые Роберт, замерев и задумавшись, прослушал. Неприятный разговор вновь отложен на краткий срок, но напряжение всё ещё цепко держится, шкарябает, мешается; Тони, разлив коньяк — дорогой, с чудесной палитрой непревзойдённых ароматов, — непроизвольно прикладывает ладонь к груди, вблизи области сердца, минуя края реактора. — У меня болит сердце. — Он смотрит на Роберта, прислонившегося к краю стойки. — Как думаешь, это нормально? За ширмой тривиальных — глупых — фраз есть нечто большее, что нельзя произнести, не съюлив, — ссориться просто нет сил. Роберт усмехается, и, приподымая бокал, собирается было произнести тост — несколько ничего не значащих, сомнительно связанных меж собою слов, — когда Тони перебивает: — А-а, вначале я. И самодовольно усмехается. Фантомная боль преследует и не отпускает, всё сильнее засаживая свои крючковатые клинья в щемящееся потрёпанное сердце. Слов, готовых вот-вот сорваться слишком много; Тони отворачивается, опустив голову. Определённо, звук хода часового механизма ему лишь мерещился. — Да. — Кивает, избегая прямого взгляда. — За тебя, что ли. И отпивает небольшой глоток из своего бокала, прикрыв глаза — несколько секунд во внутренней темноте, разбавленной яркими пятнами навалившейся усталости, служат краткой перезагрузкой, позволяющей после вновь оценивать происходящее относительно адекватно. Относительно. Он рассеяно наблюдает за Робертом, облокотившись о столешницу напротив. Прохладный воздух начинает раздражать: температурный режим несколько отклонился от зоны комфорта, причиняя ощутимые неудобства. Эхо не случившейся панической атаки неприятно дёргало слишком хлипкие, расшатанные нервы. — Джарвис, закрой окна. Тони перехватывает взгляд Роберта, направленный на наручные часы. — Мы могли бы... — Нет. — ...расслабиться напоследок, снять напряжение иным способом, — пожав плечами продолжает Тони, точно Роберт и не пытался его перебить. — Джарвис, поставь что-нибудь зажигательное. Он не пьян, но ему откровенно херово. В неярком освещении их скудные отличия становятся более явными, и дело даже не в дуговом реакторе Тони, заметном даже сквозь плотную ткань водолазки: разнится их мимика — широкая улыбка против ухмылки; закаченные глаза против опущенных век. Субъективные ощущения и замечания разнятся. *** Голограмма распадается — дальнейшее моделирование бессмысленно. Тони ищет зацепку во всём: своей памяти, в записях множеств камер видеонаблюдения, во входящих и исходящих звонках, сообщениях. Потрясающая объёмная модель, созданная по данным всевидящих датчиков Джарвисом, поражает, но этого мало. Боги, да он вляпался в полное дерьмо. Кажется, Тор что-то говорил об эфемерном видении, соприкосновении витков времени и пространства; кажется, Джарвис убеждал в полной реальности происходящего, а Пеппер только недовольно поджимала губы: она звонила множество раз, и не в её силах помнить каждый чёртов проигнорированный вызов, каждое оставленное в никуда голосовое сообщение. Утешают. Тони крутится на кресле, заложив руки за голову. Кажется, скоро его спишут со всех счетов — псих, больной ублюдок, алкоголик, имеющий чертовски развитое воображение. Игрушка сломалась, интерес утерян. Утилизация или забвение. Выбор субъективен. Сволочи. *** Проклятый дождь всё льёт, не останавливаясь ни на минуту; тугие капли, срывающиеся совместно с порывами северо-восточного ветра, глухо разбиваются о броню костюма. Тони, грузно опираясь на подрагивающие руки, подымается с пустой мостовой, что на какой-то далёкой окраине, где почти нет ни машин, ни людей. Затхлый район. Электроника его костюма — высокотехнологичного, идеально собранного, протестированного — банально отрубилась на подлёте к городу. Тонкие связки аккуратных проводков, подобных кровеносным венам в сложнейшем организме, прекратили подачу энергии, точно цепь замкнуло. Если бы. А вот удар получился что надо: лёгкие свело продолжительным спазмом, в голове тонко зазвенело. «Ваш пульс участился, сэр». — Неужели? — огрызается Тони. Он, окончательно поднявшись на ноги, заперхался — казалось, сердце колотилось где-то в горле, а давление в грудине, точно ускорение свободного падения возросло до двух или более единиц, мешало. Перевести дыхание всё никак не удавалось. Тони заставил шлем открыться. Он был уверен, что причина внезапно ушедшей в перезагрузку системы вовсе не краткий сбой, не недочёт и не просчёт. Тяжёлые шестерни мыслей лениво перемещались, скрипя и раздражая. Дождевая вода попадала на лицо, заливалась за шиворот. Жмурясь и покачиваясь, Тони отчаянно пытался побороть очередной приступ паники — сердце работало на таких оборотах, что разрыв потрёпанной мышцы от колоссальных нагрузок не стал бы удивлением для самого Старка. — Заголовок о моей смерти на первых полосах будет выглядеть полным дерьмом, — запинаясь, пробормотал Тони. Крякнув от резкой боли — сделал слишком глубокий вдох, — он опирается о колени, и рвано выдыхает: попытки успокоиться — неудачны и тщетны. Тони вновь защёлкивает шлем — стекающая по лицу вода доконала в конец, служа ещё одним раздражителем. — Полный отчёт, Джарвис. Теперь же вдохи он старается делать не столь глубокие, но более поверхностные, а выдохи — плавными и медленными. Вокруг — только шум дождя; вдали — незатихающий гул города, слышимый приглушённо, и панорама высоток, окунутых в смог и лёгкий туман. Сердце медленно восстанавливает привычный, более ровный ритм. Теперь оно не желает раздробить грудную клетку — собственную подвижную защиту; теперь оно смирилось временно со своей ролью надрывающегося от постоянных перегрузок. «Процент повреждений — семнадцать. Все системы работают стабильно». — Обнадёживает. А теперь надо убираться с этого местечка. Громкий рёв движка нарушает мерное течение звуков на окраине. И, кажется, водитель спорткара не справляется с управлением. У Тони нет возможности опрометчиво кинуться на спасение неудачника — алгоритм действий подбирается дольше, чем длится падение неуправляемой машины с мостовой в узкий и грязный ручей. Тони отчётливо слышит работу мощных сервоприводов, ощущает их податливость, когда спускается к искорёженной машине; извлекает всё ещё живого человека из изуродованного салона; пока идёт на руках с телом водителя слышит противный хлюпающий звук — ублюдский дождь всё никак не усмирится. Чёртовы декорации — уродские, обшарпанные — окраины напирают и напирают, оголяют уродливую сторону обратную урбанизации. Человек жив. Лёгкие свободно функционируют, сердце — исправно работает, лишь слегка ускорившись в ритме. И вновь мостовая. Мозг не работает; автопилот нещадно сбивается с курса; системы костюма реагируют замедленно. Или Энтони это только кажется. Человек— мужчина — точная копия его, Тони, самого. Руки дрогнули. Нервное напряжение скапливается в каждой клетке тела, оседает и преумножается. Теперь он ненавидит шум дождя — ассоциация создана, психологическая привязка, основанная на стрессе, усугубляет положение. — Что за..?! — хрипит Тони, спотыкаясь. — Джарвис... Просыпания, недосыпания, ночи без сна — бесконечный цикл, нещадно гробящий жизнь, окончательно прикончил адекватность. Острая нужда в катализаторе возрастает до немыслимых пределов. Ему ведь только кажется, что потерявший сознание человек — идентичный двойник (клон?). Кажется. И только. Ещё одна машина — под стать всему дерьму вокруг, скрипящая, изъеденная ржавчиной — выезжает на мостовую. Водитель сигналит: вначале — коротко, прерывисто, но Тони, придавленный всей накатившей тяжестью района, не двигается, нелепо замерев едва ли не по самому центру проезжей части; затем — протяжно, длинно. Гул города становится громче, назойливее, отгоняя на задний план теряющий логическую нить отчёт (совет? оклик?) Джарвиса; невнятные возгласы заставляют поморщиться и прикрыть глаза. И сразу же вздрогнуть от навалившегося мешаниной шума голосов, неумолкающего ни на минуту телевизора. Неизменное нервное напряжение заставляет за краткий момент лишиться терпения. Прошло несколько дней, а Энтони всё ещё находится на той мостовой. Среди убогих декораций ублюдской малобюджетки сценариста-драматургиста. Курс доллара... Энтони открывает глаза. ...порывы ветра три... Психолог был бессилен с самого начала. Теперь даже мысль о нём бессмысленна. ...Потерял память... На данный период врачи склонны считать... Энтони Эдвард Старк. «Сэр...» Свидетели... Травмы... Госпитализация... — Без звука. Разрозненные обрывки информации. Целостная картина — привилегия, на данный период настолько бесценная, насколько и недоступная. Дождь... Шум вентиляции. Звук уведомления. Нью-Йорк... Осадки... Тони глубоко вздыхает, потирает воспалённые глаза. Громкий плач. Катализатор всё ещё не найден; алкоголь — лишь временное притупление сознания, ничего более. Закадровый смех. Звонок. Входящий. От Пеппер. Какой по счёту? Первый, десятый? Сотый? Состояние, схожее с кататоническим ступором: тело функционирует, но сознание, спрятавшись за сотню автоматических жизненных процессов, временно пришло в негодность. Память предаёт — собственная личность меркнет, редуцируется, оптимизируется, фрагментируется. И теряется. Кусок за куском. На смену — конфабуляции: мозг отвратительно дополняет опустевшие ячейки — склейки хоть и едва, но всё же ощутимы. Точно новичок пытается монтировать франшизу — одинаково дерьмово. Где-то выпадает задний план, местами — целый кадр. Вопль. Неудачно заснул (нет) — потерял сознание от недосыпа — близ рабочего стола. Музыкальный чарт подобен белому шуму — нестерпимо раздражает. Новейшие хиты — полное дерьмо. Ритм жизни нестабилен — его вообще нет; организм не выдерживает нагрузок — тело едва послушно; ощущение слабости раздражает ещё больше. Бессилие гробит. Ощущения отвратительны. Пик усталости достигнут. За ним — самоликвидация. Даже металл имеет предел его едва ли не бесконечной прочности, после которого неминуемы разрушения всего. А он — лишь человек. Плоть и кровь. Удобный ранее диван остаётся таким лишь на памяти; сейчас же он неуютен (захламлён), измазан в масле (переборка движка вне мастерской) и надоевший. Тони переворачивается на другой бок, попутно сминая чертежи, которые держал в руках и пытался вникнуть в их суть. Стадия отрицания затянулась. Перетекла в хроническую форму; ремиссия не предвидится. Тяжёлый рок. Сон на стуле. Усталость металла проявила себя — в нём, легендарном, известнейшем и всеми любимом Железном Человеке, появилась разрастающаяся трещина. Репортаж с места событий... находится... Закадровый смех. Вновь. Телевизор крутит единственный канал (шум, резкий звук, шум, шум) без устали; кажется Тони решил поставить новый рекорд по аптайму электронике. Действие заранее обречено на провал — запас прочности (собственной прочности) слишком мал; может хватит ещё на пару-тройку лет. Субъективная (и только) цикличность господствует в каждом секторе жизни. Уроборос всё ещё не может сожрать свой хвост, окончательно замыкая в постоянный цикл повторяющуюся периодичность. Лемниската начертана везде: на нём, Тони, на его жизни; на его имени. Только ей неустанно сопутствует проклятая петля, длиною в — несколько дней — длительный жизненный цикл. Вновь ночь без сна. Работоспособность утеряна окончательно. Параллельное подключение — нечто новое, недавно позабытое старое. Знания теряются, путаются, забываются, внезапно вспоминаются и вновь бесследно растворяются; что было известно — деформируется до катастрофически странного и неузнаваемого. Отключился за чашкой эспрессо. Сон на столешнице. Боль во всём теле. Звонок от Пеппер. Голос Джарвиса. И ещё много пропущенных вызовов. И оставленных сообщений. От Хэппи. От Фьюри, будь он проклят. От... Чёрт возьми! И триггеры все сорваны. Смех, истерика, а следом — оглушающее опустошение. И осознание. Гадство. И всё же он полный хлам. Но всё ещё жив. Рухлядь. *** Оставить человека, едва ли не погибшего немногим ранее по вине случая (и, конечно же, собственной безрассудности), на мостовой — подло. Он сбежал, только заслышав приближение нескольких машин. Трус. Человек. Это был просто человек. А у Тони всего лишь помутнение рассудка; вновь то помешательство, которое всё никак не закончится, но периодически выходит из состояния ремиссии, не давая забыть о себе, напоминая острыми рецидивами. Тони просто хочет верить в это. Возможность бифуркации рассматривается вскользь, вероятность её сводится к самому минимуму, едва ли не к нулю. Трассировка раздвоения через параллели — полнейший бред, фантазии и магия. Вот только Тор смог доказать: всё реально и научно обоснованно. Научно — для него; для самого Тони — комично. Материя, радужный мост и их Асгард, этот Локи. Бред. Апория. Он вновь запутался. И сам себе не может объяснить от чего же его волнует этот... этот человек, похожий (абсолютно во всём) по воле случая на него. *** Вокруг — толпа народу, а он самозабвенно придаётся незадачливой игре в шпиона. Камеры видеонаблюдения временно зациклены — заслуга Джарвиса — только ради поддержки антуража. Решение едва удалось принять — оно топило в омуте бреда. Но не мог же слететь весь чёртов мир с проклятых катушек ради постановки глобального — интернационального, мирового, чёрт подери — спектакля! И пришлось довериться. Всем. В большей степени — себе. Звук шагов заставляет вернуться быстро на лестничный марш назад, притаиться в небольшой нише, и только с наступлением тишины продолжить подъём. Тони всё ещё не наигрался в супергероя; не насытился чувством полнейшего превосходства. Нет. Тишины в этом месте нет и в помине: везде слышатся шорохи, голоса. Окружение — звуки жизни, звуки существования. Относительность проявляет себя в полной мере. Дыхание незаметно сбивается, а сердце — колет. Глубокий вздох — и резкая боль в грудной клетке, точно сотня тонких игл разом воткнули глубоко в плоть, в нежные альвеолы лёгких, минуя кости. Возраст не тот; нервозность лишь усугубляет общее положение до критического. ...Дорогой костюм, тёмные очки. Тони себе не изменяет, успешно сохраняя своё инкогнито в толпе народа. Взгляд на туфли, — дизайнерские, эксклюзивные — кажется пришедшие в негодность — утратившие исключительный лоск — из-за луж и грязи, которые напоминают недавно — неделю, две назад? — возникшей привязке; обувь хлюпает — обширные лужи едва ли возможно обойти: сливы не справлялись с предоставленной им работой в полной мере. Местоположение стоянки невыгодно — слишком далеко идти под проливным дождём. Подземная — закрыта. Ремонт. Просто неудачное совпадение. ...пройти всех докторов и трепещущих медсестёр, оставшись незамеченным, невыносимо сложно. Ещё один этаж. И вдоль коридора, до самого конца. Удача, понимает в который раз Тони, довольно-таки изменчива — выбравшись из пустой палаты, он едва ли не сбивает молодую девушку. Кажется, интерна. И шикает, приложив палец к губам. Быстро, не давая опомниться, проходит до упора по просторному коридору. Взгляд в окно на уровне инстинктов — бегло осмотреть местность — лишь приносит недовольство и раздражение — дождь не стихает. Это чёртово совпадение стало уже тривиальностью: сознание проясняется только когда ублюдские декорации взмокают и сереют, а дымка пожирает возвышающиеся тела высоток. Трещина растёт. Вот он, Энтони Старк, с дырой в груди, Железный Человек, всеобщий любимец; вот он, Энтони Старк, купивший весь мир, гениальный инженер; вот он, Энтони Старк! Вот, смотрите все! А новости... Новости — шум и чествования, ропот и приторная ложь. Только спустя время приходит осознание — руки дрожали настолько сильно, что непослушные пальцы едва удалось сцепить в подобие кулака, с трудом — приблизить к лицу, оставив не загнутым лишь указательный. Ублюдочный белый цвет создаёт излишнее чувство дискомфорта — слишком много свободного места: визуально — обширного, эмоционально — гнетущего. Он замирает перед дверью — самой обычной, ни чем не выделяющейся — с некой нерешительностью. Цвет чистоты, цвет непорочности оказывается основным фактором психологического дискомфорта. «Эта», — мягко напоминает Джарвис, с которым получилось вновь наладить аудиоконтакт. И Тони резко распахивает дверь, не давая себе больше ни секунды на излишние сомнения; даже не замечая, что очки выскользнули из руки. Не давая себе стать ещё один раз трусом. Не давая себе сбежать. Не давая трещине расползтись, взять господство, пожрать и низвергнуть себя в собственные фобии и страхи. Декорации (оказывается) имеют множество оттенков серого и лишь — один красного. *** Неверный запрос в информационное поле, окутавшее землян. Сотни книг, пролистанных, но не прочитанных. Поисковый движок Джарвиса рассылает формулированные, корректированные, редактированные сотни раз вопросы в обычную и глубинную сеть; отсеивает информацию, и сохраняет тысячи, тысячи заметок. Длинных, частью бессмысленных. Всё ради научного объяснения его двойника. Тони вновь не спит более суток. Но он вынужден лечь — левая рука немеет, а за лопаткой беспрестанно что-то ноет. Что-то, что осталось от сердца. По ощущениям — дряблый мешок. Два часа сна. А после — сила воли позволяет проснуться, ощутить дичайший прилив адреналина, запустивший еле стучащее, замирающее на долгие моменты нехватки кислорода сердце. Оно бьётся — Тони жив. И вновь депривация сна — попытка (какая по счёту?) испытать свои внутренние ресурсы и абстрагироваться от собственной эмоциональной составляющей. Сутки на ногах, в поисках информации и знаний, в поисках ответов. Чистый кофеин служит жалким заменителем адреналина. Сердце — дряхлый мотор, сбивающийся с нужного — оптимального — такта. Он является инженером, а не теоретиком, у него нет докторской степени за теорию относительности, и все эти искривления плоскости пространства-времени — практически он не определял. Любая формула, не подтверждённая на практике, подобна самой теории Эйнштейна — относительна. Очередная книга, чьи поля осквернили неровные столбцы неясных пометок, пролистана-просмотрена в форсированном режиме; Энтони тихо перечитывает вслух собственные записи, запоминая-повторяя давно известные истины. Строчки расплываются неясными очертаниями, становясь мягкими мутными кляксами. Сон — позорная необходимость, неприятная нужда биологического организма. Тони жмурится, пытаясь откалибровать резкость зрения. Только вот он — не киборг (нет — киборг, напоминает сам себе, прикасаясь ладонью к краю реактора), не робот и не железный вовсе; он — человек, биомасса, чётко синхронизированный коллективный разум различных микроорганизмов. Книга летит прочь. И Тони засыпает, просто прикрыв глаза. Его сила воли на многое способна, но только не может перебороть естественные биологические потребности, выведенные в приоритет над всеми другими. Сон длинный, изнуряющий, во время которого Тони не ощущает защиты, и инстинктивно принимает позу зародыша. Книги, лежащие рядом, падают на пол, нарушая тишину дневной опочивальни громким коротким стуком. Энтони ворочается, хмурится и рвано выдыхает. Нет, ему не снятся кошмары — его мозг, отвыкший от нормального сна, работающий в чрезвычайном режиме буквально на износ, не может восстановить оптимальный функционал всего тела. Требуется бесценный ресурс — время. Просыпаться ещё тяжелее. Время субъективно не движется — оно остановило свой ход, оставив Тони в прежних координатах четырёх измерений. Тик. Тони открывает глаза, понимая: сердце всё ещё в строю. Гаджеты двадцать первого века не имеют внутри себя шестерней и подвижных механизмов, они — монолит и тончайшая работа; но Энтони так легче — слышать звук движения времени, помещённый в простейшие наручные часы. Тик. …Нет. Время движется, вознося его перпендикулярно трём измерениям. Иначе быть не может. Даже в состоянии покоя тело движется сквозь единицы измерения, следуя чётко меридианам и азимутам искривления. Вот только... Он живёт в будущем, поднявшись над городом прошлого, опережая весь остальной мир на краткие доли миллисекунд субъективного времени. Это противоречие сопровождается бифуркацией его желаний: обезопаситься и выжить (обыграть собственную жизнь, принуждая тщедушное, измождённое тело к дальнейшей гонке). Разомкнуть воспалённые веки гораздо труднее, чем закончить работу над энергетической независимостью Джарвиса. Заставить осознать себя, идентифицировать своё местоположение, заново принять собственное тело — ещё сложнее. Десять часов сна, что вымотали похуже, чем привычный режим, состоящий из бессонницы и редких передышек, стали новым таймером галопирующего безумия. Он в сознании, в здравом (относительно) уме. Но привычная цепь разомкнулась, ломая казалось бы прочные ранее звенья: город не пожран дождливой серостью — город окутан ярким светом. Слишком ярко. Слишком чётко. Везде блики и свет, лишь в дали — тяжёлый смог, ставший привычной, неотъемлемой частью постиндустриализации. Уроборос подавился собственным хвостом. Жалкий слизень, которому не по силам закольцевать омерзительную причинно-следственную связь, тем самым низвергнуть мир в вечный хаос беспамятства единой секунды, сдался, единожды потеряв свою цель, к которой двигался от самого базиса — начала мироздания. Слабак. *** — Для меня очевидна одна вещь… — Очевидно то, что внешне мы идентичны? — перебивает Тони. Роберт тяжело вздыхает. Юмор — весьма специфическая попытка разрядить обстановку. Или же дурная привычка: воспринимать всё слишком просто и легко. — Почти. Цикличность окончательно потеряла свою актуальность: ублюдка-драматургиста сместили с поста режиссёра, заменив неугомонным и извечно недовольным критиком: отвергаемые в очередной раз декорации сменяют друг друга, не давая привыкнуть к единому новому фону. Энтони наблюдает за неравномерно изломанной телами высоток линией горизонта, за которой неторопливо стремится скрыться солнце; внимательно вглядывается в автомагистрали и различно изогнутые ответвления — артерии и вены современных линий связи никогда не бывают пусты и свободны, особенно долгожданными вечерами. Тони усмехается: — Ты не гений и не филантроп. Пожимая плечами, Роберт отпивает кофе: — Я миллиардер. — И только? *** С появлением Тони тишина, господствующая ранее в палате (одиночной, комфортабельной, соответствующей его общественному положению) разрушается. – Ты знаешь, что у меня постоянно крутится в голове последнее время? Где же они нашли такого актёра? Это какое-то изощрённое испытание, выдуманное… Филом, или что? Он видит панику и растерянность в глазах — своих — двойника, и эти эмоции дублируют собственные, что бурлят и разрывают нутро. Энтони же замирает, одной рукой придерживая всё ещё распахнутую дверь, позволяя суетливому шуму жизни проникнуть в напряжённую обстановку. Двойник — да чёрт возьми! — захлопывает книгу, нервно усмехаясь: — Я забросил с травкой. Но шутка удалась. …Он не запоминает разговора. Вовсе. Мозг упорно отказывался регистрировать в своих архивах любую информацию. Сознание (осознание) наступает лишь тогда, когда Энтони выезжает с парковки, едва не сталкиваясь с седаном. Тормоза срабатывают отлично, даже несмотря на отвратительную влажность дорожного покрытия. Кажется, водитель той машины так ничего и не понял. Кажется, он не успел даже испытать мерзкое чувство испуга. Кажется... К чёрту! Он не безумец, просто что-то (сердце?) велит действовать. Тони, включая аварийные огни, бросает машину — на неположенном месте, едва ли не в центре проезжей части с действующей схемой одностороннего движения; оставляет не припаркованную и с не заглушенным двигателем, стоящую под углом и с открытой водительской дверью; срывается с быстрого шага на бег, не желая намокнуть окончательно. Это шутка. Такой вот розыгрыш. Врывается через центральный вход, спешит к лифтам, позабыв о своей незадачливой, сыгранной ранее роли; не скрывается абсолютно, — вот он, Энтони, вот же! — стараясь как можно быстрее пройти (обойти, избежать) всех медработников и охранников. Отвергает неистово навязчивую мысль - это не театр масштаба всей херовой реальности текущей временной линии, но нечто до чёртвой апории непонятное. А за ним — мутные разводы следов (проклятый дождь!), порочащие поддерживаемую чистоту. Этажом выше, прямо и прямо, игнорируя медсестёр и прочих людей, и... Нашли того, кто не сдохнет в любой момент. ...Минуя всё ещё распахнутую дверь, Тони стремительно проходит в помещение, игнорируя растерянный взгляд. — Как не печально осознавать, но Железный Человек, по всей видимости, стал предметом маркетинга. В его голосе — уверенность и ирония. Тони внимательно рассматривает интерьер, тёплые тона которого резко контрастируют с довлеющими экстерьера. И совсем не смотрит на... Чёрт! — Что ж, собирайся. Будем вызволять тебя. — Тони подмигивает, подходя к небольшому шкафу. — Или красть. Что тебе больше нравится. — Это шутка? Заглядывает внутрь, находя лишь несколько больничных — универсальных, единого безразмерного кроя — сорочек. И, не найдя личных вещей этого столь похожего на себя человека, намеренно шумно вздыхает: — Кажется, да. Или — нет. Ещё не разобрался. Его — чёрт, Энтони до сих пор не догадался уточнить имя! — двойник сел на край кровати, откидывая тонкое покрывало. — А. — Энтони замирает, вглядываясь в коридор. — Думаю, у тебя не много времени. — Роберт. Тони оборачивается, прищуривается, внимательно разглядывая... Роберта. И легко улыбается. Уроборос отчаянно пытается дотянуться до кончика собственного хвоста, но лишь подтверждает — знак лемнискаты боле не подвластен ему. Он исчез. Испарился. Затерялся среди частых сердечных ритмов и вздохов.