Amas Veritas

      Эмме нравится быть колдуньей по многим причинам.       Приготовление зелья в очках совершенно точно не входит в список этих причин.       Вздохнув, Эмма вытирает стекла о край выношенной блузы — и ей кажется, что она делает это уже сотый раз — пар над котелком не позволяет ничего разглядеть через очки. Год назад она ошиблась во время приготовления зелья, и больше эту ошибку ей не хотелось бы повторять — даже если сейчас она ни черта не видит. Не справедливо, что Ингрид не позволяет ей исправить зрение с помощью магии — это бы облегчило бы всем жизнь, вот серьёзно. Или можно было бы купить контактные линзы. Так тоже было бы проще.       Эмма считает, сколько раз нужно повернуться — шесть по часовой стрелке, восемь против часовой — когда кто-то звонит в колокольчик, чем пугает ее. Разбуженная от полуденного сна, кошка недовольно мяукает, а Эмма вздыхает, осознавая, что придется иметь дело с клиентом. Обычно этим занимается Ингрид. Эмму она, как правило, просит прочитать будущее по чайным листкам, а Эльзу — прочитать по ладони. В большинстве случаев они занимаются приготовлением зелий, которые продаются в интернете, или помогают проклинать людей.       — Подойду через минутку! — кричит Эмма, чтобы ее услышали снаружи, а затем вновь концентрируется на своем зелье. Повернувшись нужное количество раз, она отставляет котелок и уменьшает огонь. Вытерев руки о полотенце, она гладит кошку, которая, ясное дело, всё ещё недовольна.       Трудно сказать, что она предполагала увидеть, открывая дверь, но точно не этого. Они привыкли к отчаявшимся женщинам, печальным вдовам и подозрительным подросткам — такова основная масса их клиентов, в конце концов. Кого Эмма не ожидает увидеть — так это мужчину примерно её возраста, который выглядит совершенно нормально (не считая взволнованного взгляда широко распахнутых глаз и беспорядка на голове, который образовался оттого, что кто-то слишком часто проводил по волосам рукой). Мужчина открывает рот, собираясь что-то сказать, а затем его взгляд падает на Эмму, и интуиция подсказывает ей, что она — тоже совершенно не то, что он ожидал встретить на пороге.       — Ты колдунья?       Эмма пытается не рассмеяться, но короткий смешок всё равно слетает с ее губ, пусть ей и удается замаскировать его кашлем. Она улыбается, поскольку все знают, что в доме 410 по Мистхэвен-стрит живут колдуньи. И они давно заработали себе репутацию.       — Да, я колдунья.       — Ты можешь помочь? Моя мать умирает и… Может, у тебя получится помочь?       Только сейчас Эмма замечает его акцент, скорее всего потому, что он кажется знакомым. Требуется еще несколько секунд, чтобы связать его с Морин Джонс, живущей в коттедже на берегу моря и часто покупающей зелья против слизней — ведь она доверяет им куда больше, чем средствам, которые можно купить в магазине. И потому, что они натуральные. (С последнего даже Ингрид потешается).       Эмма и не знала, что у Морин есть сын — насколько она помнит, женщина прожила в одиночестве много лет (это она знает только благодаря Руби, которая любит посплетничать и не возражает, что молва доходит до ушей колдуньи, если только та внимательно слушает). Эмме любопытно, что за сын оставляет мать на много лет, чтобы вернуться, когда та на смертном одре, но… Ну, не ей судить, собственно.       — Чем ты платишь?       Он открывает рот, но не произносит ни слова и снова сжимает губы в тонкую линию. Мужчина пытается ответить еще раз: — Не знаю. Положено отдавать первенца или…?       Эмма корчит гримасу: — Жуть. Нет, конечно. Что-то другое, — надув губы, отвечает она, а затем добавляет. — Как насчет твоего самого счастливого дня? Как тебе? Справедливая цена?       Явно удивленный, мужчина хмурится. Эмма помогла бы ему и бесплатно, хотя бы потому, что ей нравится Морин. Но Ингрид говорит, что у магии есть цена, которая не обязательно выражается в денежных знаках. Они с Эльзой придумали список того, что можно попросить, если уж приходится иметь дело с клиентом напрямую: самое счастливое воспоминание, самый ценный подарок, прядь волос… Эмма никогда не просила забрать чей-то самый счастливый день, но раньше она и не сталкивалась с такими ситуациями, как сейчас.       — Если тебе кажется, что это честно, — отзывается он.       Кивнув, Эмма закрывает дверь перед его носом и возвращается на кухню. Её зелье может подождать, но ей бы не хотелось сжечь кухню дотла, наспех уйдя из дома.       К тому же ей нужно взять кое-что с собой.       Открыв один из шкафчиков, Эмма хватает «спасательный» набор — он похож на обычный набор для оказания первой медицинской помощи, только внутри — зелья, снадобья, высушенные листья и всё, что может потребоваться в ситуациях, которые можно назвать экстренными.       Набор Спасителя, правда.       На лице мужчины читается облегчение, когда она снова открывает дверь. Да-да, именно поэтому с клиентами разбирается Ингрид, Эмма не ценитель человеческого общества. Что, наверное, связано с жизнью в доме, полном колдуний и общением только с клиентами и Руби. Эмму уж точно не назовешь самым социально активным человеком в городке. (А еще она колдунья, и никто не желает дружить с ведьмой.)       — Не знала, что Морин больна, — произносит Эмма, закрывая за собой дверь.       — Как.?       В этот раз Эмма смеется:       — Акцент. Не для всего нужна магия.       Эмма идет чуть впереди, проторенной дорогой направляясь к пляжу — обычно она ходит туда по узеньким улочкам Сторибрука. Мужчина шагает за ней, всего в нескольких футах позади, и на мгновение Эмме легко забыть, что она не одна. Позволяя ветру играть волосами, она втягивает солёный воздух и прикрывает глаза, впитывая энергию моря. Вблизи воды ее способности всегда проявляются сильнее, равно как Эльзины — во время самых холодных зим. Эмма поглощает энергию волн, песка, крика чаек над головой.       Довольно выдохнув, она открывает глаза и тотчас понимает, что мужчина теперь идёт рядом с ней.       — Как ты заберешь мой самый счастливый день? — спрашивает он. — А вдруг он уже был?       — Нет, не был, — просто отвечает Эмма. Она чувствует радость и счастье некоторых его воспоминаний, но ни одно не обладает совершенством и не похоже на эйфорию лучшего дня в жизни.       Такой день придет, так всегда бывает. Когда это случится, Эмма придет получить обещанное, он заплатит цену — они будут квиты.       — Как это работает?       В его тоне сквозит любопытство, и Эмма хмурится в ответ. Люди обычно не задают так много вопросов — они либо верят и слепо принимают всё происходящее, или же они не верят и осуждают, вместо того, чтобы спросить.       Это застаёт Эмму врасплох, поэтому она поступает как обычно — воздвигает стены вокруг сердца и разума, закрываясь от мира.       — Просто работает, — намеренно пугающе цедит она.       По правде она не смогла бы объяснить, даже если бы попыталась. Эмма чувствует, как магия пульсирует в жилах, ощущает внутри себя силы, впитанные от природы.       Но нет тому объяснения или научного обоснования.       Она — ведьма. И она умеет колдовать и делать ведьмовские штучки. Конец истории.       Эмма не издает вздох облегчения, когда они переступают порог коттеджа, но ее реакция близка к нему.

***

      Эмма берет свечу — ее внимание привлекла светло-голубая, — подносит ее к носу, вдыхая нежный аромат лаванды, и приподнимает уголки губ в улыбке. Она не часто заглядывает на фермерский рынок — в конце концов, у них есть свои огород и сад, урожая которых почти достаточно, чтобы накормить весь ковен, пусть время от времени они и покупают еду в городе.       Сестра улыбается ей из-за прилавка. Это Астрид — она единственная из монашек, у которой нет проблем с тем, что рядом живет клан ведьм.       Эмма читает любопытство в ее глазах, и это восхищает — всё, что раздражает мать-настоятельницу, радует Эмму и других женщин из клана.       — Я возьму эту. И еще две с экстрактом лемонграсса.       — Десять долларов.       Эмма складывает свечи в сумку и протягивает десятидолларовую купюру сестре Астрид. С любопытством и страхом она осматривает другие мелочи на прилавке — небольшие деревянные крестики и бутылки со святой водой (среди прочего).       Единственная причина, по которой она покупает свечи у монахинь, — в том, что они сделаны в этой местности и руками, а это куда лучше, чем любой товар, сделанный на фабрике.       Эмма не сомневается, что монахини представляют ее ненормальной дамой, голышом танцующей в полнолуние, даже если она одна из их постоянных покупателей. Без разницы, собственно.       Эмма признательна, что ее не пытаются сжечь, и принимает слухи, как необходимое зло, если они препятствуют появлению инквизиторских костров.       — Хорошего дня, — улыбаясь желает сестра Астрид, — и да пребудет с тобой Господь.       Эмма ухмыляется.       — Для его же блага, лучше ему со мной не быть.       Она уходит, зная без проверки, что улыбка сестры Астрид поникла.       На губах Эммы расцветает ухмылка, которая становится шире, когда она видит спешащую навстречу Тинк, а следом за ней — Генри. Сын держит во рту леденец — Тинк покупает их ему при любой возможности. Напустив на себя самый невинный вид, пацан ухмыляется.       Вот черт!       — Свечи купила? — интересуется Тинк.       Эмма кивает: — Да, как обычно. Нашла что-то интересное?       — На самом деле нет. Хотя старушка Зелена дает нам фору в разделе новостей о сумасшедших, — закатив глаза, отзывается Тинк.       Старушка Зелена всегда была для них проблемой — она не ведьма, но изображает таковую, причем ее роль включает все стереотипы, которые связаны с образом ведьмы. Бонусом служит чудесная степень паранойи, позволяющая предсказывать конец света примерно каждые три дня.       Это было бы забавно, если бы не раздражало до чертиков.       Эмма убеждена, что именно из-за Зелены у их ковена такая плохая репутация. Это несправедливо и…       — Эмма?       Она реагирует на свое имя — поворачивается и в удивлении распахивает глаза, увидев в паре футов от себя Киллиана. Он немного неуклюже машет рукой в знак приветствия, и тогда Эмма замечает причину неуклюжести — неподвижность руки.       Как она раньше не поняла, что у него протез?        Ответа на вопрос Эмма не знает, но, если честно, она была слишком занята спасением жизни его матери, чтобы в тот день волноваться о чем-то еще.       Хотя почему ей есть дело до этого сейчас, для Эммы тоже загадка.       — Кто это? — спрашивает Генри, тогда как Тинк нараспев произносит: — О-о-о, кто это?       Впечатляет, как им удается задать один и тот же вопрос, но вложить в него противоположный смысл.       Эмма идет на принцип и закатывает глаза на оба вопроса.       — Сын Морин Джонс, — просто отвечает она, но всё-таки делает несколько шагов навстречу Киллиану. — Привет.       — Привет, — с улыбкой отзывается он. — Не знал, что ты сюда заглядываешь.       — Не часто. Просто время от времени кое-что здесь покупаю.       Киллиан кивает, а затем его взгляд останавливается на чем-то за спиной Эммы. Без сомнений, он смотрит на Тинк и Генри.       И вот опять. Неприкрытое любопытство, которое она прочла в его глазах в тот день, когда он пришел просить ее помощи.       — Сколько вас?       — Пятеро. Плюс мой сын. А, да, Глинда уехала в Канзас, гостит у другого ковена. — Киллиан вновь кивает, но Эмма меняет тему до того, как он начнет задавать другие вопросы. — Как твоя мать?       — Нормально. Лучше. Спасибо тебе.       — Хорошо. Хорошо. Мне нужно идти, поэтому…       Киллиан улыбается ей — мягко, нежно, и ее сердце пропускает удар. — Тогда еще увидимся?       — Думаю, да.       Она сухо ему улыбается и возвращается к остальным, обнимая Генри за плечи и подталкивая его в сторону дома. Ведь свечи, за которыми они приходили, куплены, поэтому нет смысла дальше здесь задерживаться — тогда и горожане не будут обращать на них внимания.       Эмма невольно оборачивается, еще раз смотрит на Киллиана, а по пути домой игнорирует подозрительные взгляды Генри и понимающие ухмылки Тинк.       Задача не из простых, но Эмма всё равно старается.

***

      Два раза — совпадение.       Три раза — закономерность.       В это время года пляж обычно пуст — не то чтобы на нем много народа летом, но некоторые семьи и компании подростков любят сюда приходить, когда стоит теплая и солнечная погода.       Эмма их не винит, конечно, но ей больше нравится сидеть в одиночестве, зарыв пальцы ног в песок и устремив взгляд на линию горизонта. Она позволяет мыслям витать далеко от этого места.       Генри сегодня в школе, остальные заняты своими делами, да и с клиентами помощь не нужна, поэтому Эмма позволила себе перерыв. Только она, океан и ее блуждающие мысли — вот что ей нужно после полнолуния и связанной с ним суеты.       Она всё ещё немного пьяна от текилы и полночных заклинаний, разум слегка затуманен, но это одно из самых прекрасных ощущений.       И, конечно, это означает, что долго в одиночестве ей побыть не удается. Кто-то садится рядом с ней на песок, и, повернув голову, Эмма обнаруживает голубые глаза и знакомую ухмылку. Это ее совсем не удивляет: его мать живет в коттедже неподалеку, а Киллиан живет с ней, и он, вероятно просто увидел ее из окна или типа того.       — Ты меня преследуешь?       Его ухмылка становится шире.       — А что если да?       — Я могу превратить тебя в жабу.       Он смеется — и это скорее даже не смех, а низкое фырканье — глубокое и располагающее. Сверкнув белозубой улыбкой, он качает головой, здоровой рукой проводит по волосам, а затем пожимает плечами: — Тогда я пойду на риск.        Но потом, чуть менее напористо добавляет: — Я увидел тебя, когда пришел домой. Хотел убедиться, что ты здесь не мерзнешь.       Тогда Эмма замечает рядом с ним вязаный плед. Нельзя сказать, что она польщена его вниманием: для этого нужно куда больше принесенного пледа и нагловато-флиртующих слов. Но этот поступок ей по душе. Не часто маггл знакомится с ней, узнает, что она ведьма, и сию секунду не начинает лезть из кожи вон, чтобы держаться от нее подальше.       Приятное разнообразие, которое для Эммы в новинку.       — Спасибо, это… очень мило с твоей стороны.       — Стараюсь изо всех сил, — отвечает он.       Его щеки трогает легкий румянец, а кончики ушей краснеют — и, если подумать, эта робость идет ему куда больше чем самодовольство. Не то чтобы у Эммы есть какие-либо предпочтения, но всегда приятнее иметь дело с хорошим парнем, чем с заносчивым ублюдком.       — Кстати, что ты здесь делаешь одна?       — В основном медитирую.       Ну, она медитировала, и он нарушил ее уединение. Но Эмма пробыла здесь достаточно, чтобы перезарядить свои батарейки примерно на неделю. Если, конечно, не придется усиленно пользоваться магией в ближайшие несколько дней.       Уже что-то, хоть Эмме хотелось бы побыть одной немного дольше.       — Море меня тоже всегда умиротворяет, — отвечает Киллиан. Эмма имела в виду не совсем это, но она прекрасно понимает, что лучше его не поправлять. Он всё равно ее не поймет — на это способны лишь другие ведьмы и колдуны.       Впрочем, Эмма не винит Киллиана.       После этого между ними повисает комфортная тишина. Они сидят рядом и любуются океаном. Это странным образом успокаивает, и Эмма не понимает истоков этого спокойствия, что, ясное дело, пугает ее до полусмерти.       Она отвыкла проводить время с мужчинами. Давно отвыкла. Со дня смерти Грэма прошло много лет, а Генри в этом случае не в счет.       Уже давно круг ее общения смыкается на ковене, и Эмма более чем забыла эти ощущения, но она же не слепая. Она осознает, что интересна Киллиану, даже без всего этого «убедиться-что-не-замерзла».       Эмма не очень-то понимает, что он в ней видит, кроме странного оккультного очарования, но ее не раздирают подозрения, как-то было бы с любым другим мужчиной.       Нет, она… Она хочет довериться ему. И эта мысль самая пугающая из всех. Эмма не привыкла верить людям, учитывая, что это ведет к разочарованию и разбитому сердцу. (И смерти).       Она не хочет доверять Киллиану — невыносимая ухмылка, добрые глаза, вопросы, пронизанные искренним любопытством, — как будто ему правда есть дело.       Подобные проблемы ей в жизни не нужны — она уже и без того очень запутанная.       (И почему рядом с ним всё кажется таким правильным?)       Поэтому Эмма делает то, что у нее получается лучше всего.       Она поднимается и сбегает.

***

      Мерлин живет в десяти минутах езды от Сторибрука — в затерянном в лесной чаще домике. Он не жалует людей, но Эмма знает, что это мало связано непосредственно с людьми, а больше с тем, что он колдун по имени Мерлин. Его родителей правда накрыло непонятное чувство юмора в тот день, когда они выбирали имя, и благодаря этому теперь народ ему постоянно докучает. Одно только имя создает Мерлину определенный имидж, чему Эмма порой даже завидует.       — О, — смеется он, открыв дверь. — Так и знал, что близок тот день, когда у твоего сына проявятся способности.       Эмма закатывает глаза и, оттолкнув его локтем, протискивается мимо хозяина внутрь дома.       — Я уже говорила, что не позволю тебе сделать Генри одним из учеников. Он останется с нами.       — Так его силы стали проявляться чаще?       Эмма ухмыляется и нараспев дразнит Мерлина:       — Возможно.       В ответ он тоже улыбается.       Через пару секунд чайник свистит, и Мерлин наливает ей чашку чая. Обычного, не того, по листьям которого можно прочесть будущее.       Они устраиваются за столом, Эмма угощается предложенным хозяином печеньем и, жуя его, пересказывает последние новости своего ковена, а также забавные истории об общих знакомых ведьмах и волшебниках.       Эмма знает Мерлина достаточно хорошо и прекрасно понимает, что долго водить его за нос не получится.       Разумеется, парой минут позже он вздыхает и ставит чашку на стол.       — Что тебя беспокоит, Эмма?       Она тоже вздыхает и отводит взгляд.       — Это насчет проклятия…       — Нет никакого проклятия.       Эмма качает головой, ощущая, что ее взгляд слегка затуманен и в уголках собираются слезы. Даже спустя столько лет ей непросто об этом говорить.       — Не надо так со мной. Мы оба знаем, что Грэм умер не от сердечного приступа.       Он был слишком молод и слишком здоров, чтобы ни с того ни с сего умереть, поэтому Эмма так и не поверила заключению медиков. Возможно, она чуть опережает события, утверждая, что проклята: что все мужчины, которых она любит, обречены на смерть, но она ведьма. Если уж она не верит в подобные вещи, то другие не будут и подавно.       А еще Эмма понимает, что гаденышу Нилу очень повезло — он сбежал до того, как стало слишком поздно.       Горькая ирония случившегося жжет горло, и Эмме приходится вновь сдерживать слезы.       — Единственная причина, по которой Кристофф еще жив, — продолжает она, в том, что Анна сквиб, и мы оба это знаем.       («Гарри Поттер» не абсолютно точен, но книги подарили им слова «маггл» и «сквиб», которые можно использовать в обычной жизни, что очень неплохо).       — Даже если такое проклятие есть, что с того? — Не дожидаясь ее ответа, Мерлин хмыкает и добавляет: — Ты кого-то встретила.       Эмма отбрасывает всё свое притворство и скалывает руки на столе, наклоняясь к Мерлину. Несколько долгих секунд они не разрывают зрительный контакт, как будто проверяя друг друга, как будто ожидая, кто сдастся первым.       Это привычные гляделки, и Эмма всегда ему проигрывает.       — Ты видишь будущее. Скажи, какое будущее ты видишь для него.       — Это так не работает, сама знаешь.       — В этот раз сработает.       Мерлин делает глубокий вдох, но Эмма уже видит трещины в его непроницаемой броне.       Они знают друг друга много лет, и иногда это оказывается преимуществом.       И, конечно, через несколько секунд Мерлин берет ее чашку, выплескивает остатки напитка — ага-ага, хорошенький обычный чай, — а затем рассматривает листья, поворачивая чашку в разные стороны.       Он хмурится, склоняет голову набок, хмурится еще больше.       — Он будет жить, — единственное, что говорит он, возвращая чашку Эмме.       Она ждет продолжения, но Мерлин ничего не добавляет, а ее беспокойство и беспомощность только усиливаются.        — И это всё? Серьёзно? Это всё, что ты можешь мне сказать?       — Разве этого недостаточно?       Эмма открывает рот, но слова отказываются слетать с губ. Поэтому она издает смешок и хватает сумку. Мерлин даже не пытается ее остановить, когда она пулей вылетает из дома и захлопывает за собой дверь.       А еще она резко захлопывает дверь машины. «Жук» негромко стонет от такого насилия. В ответ Эмма бьет по рулю, что приносит боль в ладони и лишь легкое успокоение.       Только вернувшись домой, Эмма осознает: Мерлин читал ее будущее, а не будущее Киллиана.