Amas Veritas

      — Кто-то пришел, — спустя несколько секунд после звонка кричит Эльза.       — Прекрати так орать, пугаешь только, — ворчит Тинк, ерзая на стуле рядом с Генри. Головы обоих склонены над учебником математики — важный письменный экзамен через две недели, поэтому каждая из ведьм помогает в меру своих сил, чтобы Генри мог получить хорошие оценки. Эмма фыркает и толкает Эльзу в бок, а затем направляется в сторону кухни, чтобы открыть дверь. Ингрид, разумеется, ее опережает — она в этом доме по-прежнему самая общительная — но затем оборачивается к Эмме и хмурится.       — Это к тебе.       И это значит… Что это мужчина и что это Киллиан. Проходя мимо Ингрид, Эмма ей ухмыляется. Устраивай они жизнь по указке Ингрид, то остались бы одинокими до конца своих дней, а спустя десяток-другой лет все бы стали как Зелена.       Кошмарная перспектива, несомненно.       Впрочем, Эмма не намерена менять свой матримониальный статус в ближайшее время. Предсказания Мерлина воплотятся в жизнь, только если не мешать, и она не намерена проверять пределы прочности проклятия. На ее совести уже есть смерть Грэма, она не позволит еще одному мужчине умереть только потому, что его улыбка согревает ее изнутри.       — Что ты здесь делаешь? — интересуется она, открыв дверь. И как только Эмма задает свой вопрос, мальчишеская улыбка Киллиана сползает с лица.       Эмма бы чувствовала себя виноватой, но она поступает так ради его же блага.       Объясни она это Киллиану, то уверена, он бы понял, но засыпал бы вопросами, а это никому не нужно.       — Я чему-то помешал? — вопросом на вопрос отвечает он, поглядывая поверх ее плеча.       Эмма ни капли не удивлена, когда повернув голову, она видит весь ковен, шпионящий за ними — каждая делает это с разной степенью деликатности.       Зыркнув на них, она закрывает дверь делает несколько шагов по крыльцу к Киллиану.       — Мы недолюбливаем мужчин. По сути. — Сообщает Эмма и она вновь повторяет: —Что ты здесь делаешь?       Он колеблется — достаточно долго, чтобы успеть почесать под ухом — жест, который Эмма стала ассоциировать с нервозностью и который приводил бы ее в восторг, позволь она себе подобные чувства по отношению к Киллиану.       Но она заставляет себя запереться от любых эмоций, раз за разом (словно какую-то поврежденную запись) мысленно повторяя мантру «Так будет лучше для него».       Притворяйся, пока сама не поверишь… Или как там говорят?       — Я хотел убедиться, что с тобой всё в порядке после… вчерашнего.       — Я в порядке, — с раздражением в голосе отвечает Эмма. — Благодарю.       Она не хочет, чтобы ему было не всё равно, чтобы он волновался. Эмма не хочет, чтобы Киллиан развивал к ней чувства или даже помышлял о том, какими могут быть их отношения, если он станет давить достаточно сильно.       Закончится это всё его смертью и ее разочарованием. Так какой в них смысл?       Эмма никогда не была достаточно эгоистичной, чтобы испытывать судьбу и делать ставки против старухи с косой. И сейчас начинать не намерена.       — Ты уверена? Потому что…       — Я в порядке.       Эмма ненавидит Киллиана за то, что он так для нее всё усложняет. Она ненавидит себя даже больше за грусть в его глазах — эта эмоция отражается на лице, стоит ему услышать ее грубый ответ, когда читает между строк его истинное значение. Он понимает то, чего она не произносит вслух. Киллиан делает несколько шагов назад и мотает головой.       Он вдруг становится похож на потерявшегося щенка, и будь ситуация иной, этого было бы достаточно, чтобы Эмма забрала свои слова обратно.       Но всё так, как есть, поэтому…       — Прости. Я всё не так понял, но больше этого не случится.       Он разворачивается, втягивает голову в плечи и спускается по ступенькам, ведущим к крыльцу, а затем направляется в сторону улицы.       Эмма наблюдает, как он уходит, и желает, чтобы в обмен на спасение его матери она попросила забрать самый печальный день в жизни Киллиана, потому что…       Потому что этот день настал.

***

      Эмма поглядывает, как Тинк делает ожерелья с пыльцой фей — её всегда очаровывает, насколько в эти моменты сосредоточенна и собранна младшая из ведьм. Насколько ее переполняет радость — как она буквально излучает энергию. Мерцающая пудра, которой Тинк наполняет небольшие бутылочки, не имеет ничего общего с феями, но так они лучше продаются в интернете — ведь даже ведьмам в конце месяца приходится оплачивать счета. В доме сегодня относительно тихо — в основном потому, что Ингрид проводит сеанс с одной из постоянных клиенток — они закрылись в мансарде на час-другой лишь бы Ингрид могла спокойно заниматься своим делом.       Генри в школе, а Эльза, видимо, решила, что сейчас — самый подходящий момент, чтобы заплести косу Эмме, которая сидит на полу перед своей сестрой (не по крови, а по духу, конечно), пока холодные пальцы Эльзы творят собственную магию с ее волосами.       — Хочешь поговорить об этом? — через некоторое время спрашивает Эльза, поскольку не нужно быть экстрасенсом, чтобы понять помутнённое состояние Эммы.       Не далее чем два дня назад Эмма почти взорвала котелок из-за того, что ее мысли блуждали где-то очень далеко. Она была на грани даже раньше — с визита Киллиана.       Не так уж трудно сложить два и два, поэтому Эмма даже не беспокоится, что Эльза узнала о ее проблемах.       Хотя… Стоит ли их обсуждать?       И это, конечно, очень и очень хороший вопрос.       Эмма привыкла держать проблемы внутри себя — ведь в этом доме непросто сохранить секрет, а о силе шепота она осведомлена прекрасно. Да, даже спустя столько лет, которые она провела в ковене, ей тяжело открываться кому бы то ни было. Она доверяет другим колдуньям — просто не настолько, чтобы делиться с ними личными переживаниями. Генри она доверяет полностью, но сына она не собирается нагружать проблемами в делах сердечных. Поэтому Эмма вздыхает и надавливает пальцами на переносицу. Руки Тинк замедляются — очевидный признак того, что она больше сосредоточена на разговоре, проходящем в паре метров от нее, чем на своей магии, и… Эмма не может ее винить. В последнее время их жизни были лишены любых интересных событий, поэтому сейчас в ковене рады даже намеку на сплетню.       — Я не знаю, что и думать, — после раздумий выдавливает Эмма, и это чистая правда. Она чувствует себя потерянной в морской пучине: если сделать паузу и по-настоящему на этом сосредоточиться, то появляется ощущение неправильности, ошибки, которую ей нужно исправить. Эмма не имеет ни малейшего представления, откуда взялось это чувство, или, вероятно, просто предпочитает притворяться — ведь ее визит к Мерлину отчетливо отложился в памяти.       Мерлин не прав: не может быть будущее Киллиана настолько тесно связанным с ее собственным будущим… Иначе это будет означать… Будет означать то, о чем Эмма пока не хочет думать и во что не желает верить.       Надежда не имеет права даже зародиться в ее груди — ведь через день, неделю или пару месяцев она будет разбита вдребезги.       Эмма не может позволить себе надежду. До этого момента она никогда не верила в своего единственного, но и сейчас категорически отказывается начинать верить. Это нелепо. Если уж Грэм не был тем самым, то никому другому это не по силам, ведь их чувства друг к другу были в равной мере искренними и чистыми. Если уж Грэм не смог выжить рядом с ней, то Эмма считает, что никому другому это не по плечу.       — В старших классах он учился с Руби, — ненароком заявляет Тинк. (Ни одна из ведьм ковена не ходила в школу — по очевидными причинам их учили дома). — Она говорит, что Киллиан служил во флоте вплоть до…— Тинк завершает предложение вращением кисти, и Эмма вздрагивает от мысли, что он потерял руку в море. Да и вообще от мысли, что Киллиан лишился кисти — ведь Эмма не может вообразить ни одной ситуации, чтобы подобная потеря не сопровождалась болью.       — Что еще она сказала? — интересуется Эльза.       Полуобернувшись, Эмма бросает недобрый взгляд, но это не помогает: Эльза невинно улыбается (вот и ясно, у кого Генри перенял эту манеру; если подумать, то все они плохо на него влияют, без шуток).       — Немного, — отвечает Тинк, не замечая безмолвной беседы между Эммой и Эльзой. — У него был брат, тоже морской офицер. Он умер. Киллиан вернулся, когда Морин стала совсем плоха. Кажется, он сейчас писатель… или вроде того… Я не уверена, — Тинк замолкает на несколько секунд, достаточных, чтобы добавить фиолетовую пыльцу в одну из бутылочек. — Он с кем-то встречался, но всё закончилось очень плохо. Так что ты можешь смело поставить галочку в графе «общие черты».       — Смешно, — сухо отзывается Эмма.       Она не хочет размышлять о том небольшом кусочке информации, который выдала Тинк, не хочет показывать ни грамма интереса, но от ее внимания не ускользает, что она на самом деле обсуждает с другими свою личную жизнь.       Их с Киллианом тянет друг к другу с равной силой симпатии. Вот в чем самая большая закавыка в этой истории: редко случается найти мужчину, который способен заинтересовать ее и не наскучить за пару дней. Еще реже случается, что этот же мужчина заинтересован в ней, даже зная ее истинную сущность. Особенно зная ее истинную сущность.       — Сколько лет прошло? — спрашивает Эльза.       Короткий звук возле ее уха, обозначающий, что резинка зафиксировала ее волосы в косу, отвлекает Эмму на секунду или две. Впрочем, это не отвлекает ее настолько, чтобы она могла притвориться, что не поняла вопрос Эльзы. Эмма прекрасно знает подругу, и та, без сомнения, не оставит тему.       — Семь лет.       Семь лет со дня смерти Грэма. Семь лет с того момента, как Эмма навсегда закрыла свое сердце для чувств. Кажется, это было вчера, но при этом — целую вечность назад. Она так сильно изменилась за эти семь лет, стала более уверенной практикующей колдуньей, состоялась как мать, как женщина. Сейчас даже вспомнить тяжело, какой она была в те годы. Кем она тогда была.       — Может быть, время пришло, — с мудрой и мягкой улыбкой предполагает Эльза.       Эмма тоже пытается улыбнуться, но давится попыткой, как это обычно бывает, когда она думает о Грэме. Хотя сейчас её чувства не настолько мучительны, как она привыкла: это скорее тупая боль, чем знакомая сдавливающая сердце агония.       Эмма оплакала Грэма, но, возможно, пора начать заново. Возможно…       — А что если он умрет?       — А что если нет?       И второй сценарий пугает Эмму даже больше, чем первый.

***

      Её рука замирает в нерешительности, а затем Эмма собирается с духом и стучит в дверь. Умом она понимает, что всё не может пойти очень плохо — по крайней мере, она на это надеется. А если ее надежды окажутся тщетными, Эмма не сомневается, что как минимум одна из ведьм проклянет Киллиана за такое оскорбление. Не то чтобы она в восторге от подобной перспективы, но эта мысль заставляет ее чувствовать себя немного лучше. Наверное.       Дверь ей открывает Морин: ее черные волосы тяжелыми локонами обрамляют лицо, которое светлеет, стоит женщине увидеть Эмму. Только в этот момент она замечает удивительное сходство между матерью и сыном — у них одинаковые голубые глаза, похожая улыбка, даже манера держаться.       Это лишает Эмму дара речи — пусть всего на короткое мгновение, которого не достаточно, чтобы Морин заметила что-то необычное. И даже если она замечает паузу, то ей хватает такта не акцентировать на этом внимание. Эмма улыбается и протягивает принесенные склянки.       — Ваша ежемесячная доставка репеллента против слизней. Как обычно.       — О, спасибо, дорогая, — благодарит пожилая женщина, принимая обе склянки, а затем добавляет: — Войди, мой кошелек на кухне.       Эмма заходит в дом следом за Морин. Вскоре в ее кармане оказывается несколько дополнительных купюр, а в руках — чашка кофе (ведь отказать Морин Джонс невозможно, это Эмма поняла очень и очень давно). Кофе горчит и прожигает язык, но этой горечи не сравниться с тем разочарованием, которое пронизывает всё тело: Киллиана в доме не видно.       Наверное, он ее избегает, и Эмма не может даже обвинить его в этом.       Должно быть, ее чувства написаны на лице, раз Морин сообщает: — Он ушел по моей просьбе. Скоро вернется.       Щеки Эммы становятся пунцовыми: и слова Морин, и понимание в ее взгляде вынуждают Эмму опустить голову и всмотреться в дно чашки.       Она не знает, что ей положено чувствовать, осознав, что мать Киллиана всё-всё понимает. Но Морин одна из немногих в этом городе, кто не ведет себя так, будто жаждет воссоздать в Сторибруке Салемский процесс.       Её молчание Эмма считает знаком согласия и благословения.       Или нет?       Похоже, от всего этого у нее начнет болеть голова.       Входная дверь открывается и закрывается, и губы Эммы повторяют эти действия, а ее сердце начинает бешено колотиться о грудную клетку. Эмма делает глоток кофе, чтобы скрыть свою реакцию, но лишь обжигает язык и издает невнятное ругательство.       Именно в таком положении ее находит Киллиан: кружка у губ, глаза испуганные — как у оленёнка в свете фар.       Он в общем-то выглядит не намного лучше — глаза распахнуты также широко, слова не желают произноситься, рот полуоткрыт. Он мигает несколько раз, а затем мотает головой, тянется к внутреннему карману кожаной куртки и отдает матери несколько монет и чек почты. Морин переводит взгляд с Киллиана на Эмму, а затем выходит из комнаты, перед этим улыбнувшись и закатив глаза.       Издав неловкий смешок, Эмма поднимается и пытается изобразить улыбку — без сомнений, выходит гримаса, но Киллиан всё равно делает пару шагов навстречу.       — Привет, — здоровается Эмма, и ее голос похож на кваканье одной из тех жаб, что Тинк держит в саду.       Она дрожит, заметив, что Киллиан не улыбается, а хмурится. Ей требуется вся сила воли, чтобы не коснуться большим пальцем его лба в попытке разгладить морщинки; чтобы не провести по щеке, пока Киллиан не сверкнет знакомой улыбкой, обнажающей очаровательные ямочки.       — Зачем ты пришла?       Эмма заставляет себя не дрожать и не волноваться. Вместо этого она высоко поднимает голову и продолжает неотрывно смотреть на Киллиана, пытаясь подобрать слова, пытаясь решить, что сказать, а о чем умолчать.       В итоге правда побеждает — придется быть предельно честной и откровенной, если она хочет, чтобы Киллиан понял, чтобы простил, если не захочет забывать.       — Мне было 23, когда я познакомилась с Грэмом. Он работал шерифом, и его засыпали жалобами на нас, поэтому на всякий случай он всегда держался поблизости. По ходу дела мы начали встречаться. Это было хорошо, понимаешь? Генри тогда было 5, поэтому время от времени Грэм гулял с ним в парке, да и в ковене шерифа любили. И я его тоже любила. А потом он умер. — Плечи Киллиана напрягаются, когда он слышит последнюю фразу, но он поворачивает голову, будто теперь его внимание нераздельно принадлежит этой истории.       — На нашем ковене лежит проклятие. Никто о нем не говорит, и мы делаем вид, что его нет, но все мы знаем: если ведьма полюбит, то ей суждено потерять своего мужчину. Сестра Ингрид умерла от разрыва сердца незадолго после смерти любимомго. Поэтому когда приехал ты…       — Ты думаешь, что я умру, — прерывает ее Киллиан.       Эмма мотает головой и… Именно это объяснить тяжелее всего. Как выложить человеку, что друг колдун по имени Мерлин, заглянул будущее и увидел в нем тебя? Как объявить ему, что считаешь его своим единственным и это безвозвратно? Насколько тебя пугает то, что это может значить…       Как объяснить, не показавшись сумасшедшей или лгуньей? Вот как?       Эмма облизывает губы, а затем начинает объяснять:       — Мы верим… Мои друзья верят, что ты не умрешь, если между нами… истинная любовь.       Киллиан хмурится, но спустя несколько секунд в его глазах можно прочесть понимание.       Приподняв уголки губ и обозначив улыбку, он подходит совсем близко к Эмме, нарушая ее личное пространство. Ей приходится чуть вздернуть голову, чтобы не разорвать зрительный контакт, что весьма не просто: ведь Эмме хочется любоваться широкой улыбкой, наконец-то заигравшей у него на губах       — Твои друзья считают, что мы родственные души.       Эмма морщит нос, услышав это сочетание, но тяжело подобрать более подходящее определение того, что может быть между ними. Его характеристике не хватает глубины.       — Всё куда сложнее и глубже, — всё, что удается придумать Эмме. А затем она добавляет: — Но это не точная наука и…       — Я могу умереть, — кивает Киллиан, — а могу и не умереть.       — Лучше не умирай, — вторит ему Эмма. — Я бы хотела, чтобы ты жил.       Такое признание чуть слишком серьёзное и чуть слишком преждевременное, но Эмма поклялась быть с ним честной, и слово свое держит. И невозможно описать, насколько улыбка Киллиана окупает эту честность. Насколько быстро блеск в его глазах заставляет расслабиться напряженные мышцы.       О нервозности и переживаниях Эмма забывает вовсе, когда Киллиан обрушивается на ее губы жадным поцелуем, вырывающим у нее стон.       Положив руку на шею Киллиану, она притягивает его ближе к себе. Одна его рука обвивает Эмму за талию, а пальцы другой путаются в ее волосах. Киллиан приподнимает голову и ведет языком между ее губ, прося разрешения углубить поцелуй. Эмма со счастливым вздохом позволяет его языку проникнуть в свой рот и тотчас забывает обо всём на свете, ощущая вкус мяты на его губах и запах соленого моря в его дыхании.       Воздух в её легких резко заканчивается, и Эмма, бездыханная, отстраняется и делает глубокий вдох, а затем прислоняется своим лбом ко лбу Киллиана. Ее пальцы скользят по его шее, спускаясь ниже к ключицам и, почувствовав сердце Киллиана под своими ладонями, Эмма удивленно выдыхает: — Ой. —Что? — Голос у Киллиана сиплый, треснувший, и он мог бы отвлечь Эмму от размышлений, если бы не был еще одним доказательством.       Эмма улыбается и закусывает нижнюю губу, пытаясь сдержать смех. Но радость все равно бурлит внутри, а робкая улыбка надежды трогает уголки губ.       — Настал самый счастливый день в твоей жизни.       Киллиан отклоняется чуть назад, чтобы заглянуть Эмме в глаза, и его брови взлетают от удивления, а затем он тоже начинает смеяться. Улыбаясь, он целует Эмму снова, снова и снова, пока она не вспоминает, что Морин все еще в соседней комнате, поэтому заняться тем, чем ей хочется заняться с Киллианом, сейчас никак не получится.       — Верно. И он без остатка твой, — шепчет ей в шею Киллиан.

***

      Эмма с Генри сидят за кухонным столом, потягивая горячий шоколад из чашек. Безуспешно пытаясь сбросить с век остатки сна, они молча завтракают хлопьями и без конца зевают. Понедельник — день тяжелый, а уж после полнолуния, и подавно. К тому же это было первое полнолуние, которое, к радости Мерлина, Генри провел в качестве его ученика. Но школу никто не отменял, поэтому утро оказывается особенно тяжелым.       Тинк пританцовывая передвигается по кухне и напевает себе что-то под нос. И это совсем не помогает, знаете ли. Людям, которые способны соображать и работать до 9 утра, доверять нельзя.       В дверном проеме, растрепанный после сна, появляется Киллиан. Почесав щетину на подбородке, он улыбается Эмме и целует ее в висок. Похлопав Генри по плечу, он подходит к кухонному острову, но Тинк оказывается там раньше и, ухмыляясь, протягивает ему чашку кофе. Киллиан недобро на нее смотрит и хмурится: для него бодрость Тинк тоже непостижима.       — По-прежнему жив? — интересуется у него Тинк.       Вопрос вызывает у Киллиана улыбку, они с Эммой обмениваются понимающими взглядами: прошел месяц с того дня, как он стал жить в ковене — к безумному недовольству Ингрид и огромной радости других женщин. (К счастью, Генри, когда Эмма ему сообщила, принял всё легко, с простым «Очень вовремя. Я рад за тебя, мам».)       — Конечно, жив, — отвечает Киллиан, делая глоток кофе.