клуб разбитых сердец

      — Я ведь могу пожить у тебя, да?       Вопрос звучит так, будто отрицательный ответ даже рассматриваться не будет. Не совсем это Доен ожидал услышать, отвечая на звонок незнакомого номера.       — Я Юта, Юта Накамото. Ну, старшая школа. Помнишь? — сыпется череда вопросов.       Ещё бы Доен не помнил; он помнит все слишком хорошо, до деталей, испещряющих желобки в памяти. Юта — звучит, словно самый страшный в жизни кошмар.       — Да, конечно, — отвечает Доен на вопрос о совместном проживании; 'да, конечно' говорит он в ответ и на вопрос о том, помнит ли он Юту.       Такое сложно забыть. Ну, хватит для начала того, что Юта — первая любовь Доена и прочие школьные сопливости, что идут в комплекте; и Доен каждый раз мысленно поёт себе оды и читает хвалебные дифирамбы, что ему хватило мозгов не рассказать о своих чувствах кому-либо кроме своего второго я в полуночных беседах на кухне возле холодильника. Ну, об этом ещё немного знал Тэиль; Тэилю можно.       Доен не знает, чем он думал, когда неосторожно сказал Юте да; это как расковырять старую болячку, только-только зажившую. Ему плохо от одной только мысли, что Юта, живой и болтающий без умолку, постоянно толкающий его, Доена, куда-то под рёбра, будет ходить по его же квартире, держа за ухом потухшую, уже выкуренную сигарету — его излюбленная привычка, хоть он и курит редко. Доен хотел бы, чтобы его чувства тоже потухли, но огонек тлеет, как ни поливай его водой самоубеждения и напускного, насильно вбитого в голову и сердце равнодушия.       — И зачем он тебе нужен? — Доен слышал этот вопрос из уст Тэиля в своей голове ещё задолго до того, как старший его задал; впервые он прозвучал сразу же после того, как рот сам ответил Юте да. — Тебе в школе не хватило выноса мозга?       — Я растерялся, — давится пивом Доен. — И он говорил слишком быстро ...       — Единственный, кто говорил слишком быстро – ты, — голос Тэиля звучит укоризненно и даже обвиняюще. И Доен, быть может, обиделся бы, но он понимает, что тот прав, и поэтому даже не пререкается и не вставляет свои пять копеек, хотя ему очень хочется. Тэиль живет с родителями, а Доен — вполне успешный художник, довольно востребованный и не имеющий материальных проблем. А что у Юты — Доен не знает, да и знать не особо хочет. Была бы его воля — он бы и самого Юту с удовольствием не знал. Никогда бы не бросал ему в спину злобно-влюблённых взглядов, не писал валентинок девчачьим — он изо всех сил выводил милые буковки — почерком, не старался бы оказаться поближе к нему — якобы случайно — столкнуться плечами, сесть рядом на скамейке запасных во время школьного турнира по футболу (Доен, кстати, играть не умел совершенно, и был бы бесполезен даже в пассивной роли мяча). И он чувствовал себя дураком каждый раз, когда пытался найти хоть одну причину, по которой при виде Накамото его сердце делало кульбит, предшествующий тройному сальто с трамплина разбитых надежд — причина лежала на поверхности и была неприятно-проста. В Юте не было ничего хорошего, кроме, пожалуй, смазливого личика, голоса, льющегося мёдом для ушей, вычурного самолюбования и шуток сомнительного содержания. Доен просто втрескался. Глупо и совсем некстати.       — Ладно тебе, хватит ворчать, — пытается верить своим же словам Доен, но выходит с трудом, — думаю, катастрофы не случится, если Юта поживет у меня немного.       — Случится, — мотает головой Тэиль.       — Ну вообще ты прав.       — Доен, ты пролил пиво.       Доен вспыхивает и, ворча, бежит за тряпкой.       Ни одного положительного момента во въезде Накамото в квартиру Доена ни Тэиль, ни сам Доен, как ни пытаются, найти не могут. И Доен, поскрипывая зубами, судорожно смотрит на календарь, следя за приближением жгущей глаза даты. Два дня, чтобы сменить имя, сделать операцию по смене пола и внешности и уехать из страны, захватив пару мольбертов и Тэиля в маленьком чемодане.       Юта приходит живой, к сожалению, как бы ни хотелось Доену лицезреть обратное. Он сразу же по-хозяйски располагается в гостиной, пихает Доена под рёбра (видимо, ещё со школы привычка осталась пихать всех подряд в знак дружбы или чего-то там ещё), оценивающе рассматривает картины, которых не было, наверное, только на потолке, а затем начинает рассматривать и самого Доена — тому кажется, что он горит.       — А ты неплохо живёшь, Доен-и, – Юта, кажется, более чем доволен. — Не переживай, тебе не придётся терпеть меня долго.       — Да, кстати, на сколько ты? И почему у меня? Ты сказал, что это не телефонный разговор.       — Не переживай, ненадолго. Месяца два от силы.       У Доена глаза становятся как два небольших, но очень круглых блюдца.       — Ты ... — шипит он по-змеиному, чуть ли не замахиваясь на Накамото.       — Не парься, я домой только ночевать буду приходить. Постараюсь не мозолить тебе глаза, я же все понимаю.       "Постараюсь не мозолить тебе глаза" и "поживу у тебя два месяца" вяжутся не особо, и Доен ощущает себя закипающим чайничком; но винить кроме себя и своего слишком быстрого языка ему некого.       — У меня тут кое-какая работа образовалась, а потом я узнал, что ты недалёко от неё живёшь, и я решил понаглеть немного. Плюс мне говорили, что ты вроде как одинок и все в таком духе, так что, — запинается о собственный язык Юта, потому что понимает, что на одной из развилок диалога он явно свернул не на ту тропинку.       "Одинок и все в таком духе". Доен хочет себе это на надгробие.       — Мы не виделись с той встречи выпускников, когда чуть не подрались.       — Это же было в шутку, – Юта забрасывает руку на плечо Доена, и тому уже совершенно точно кажется, что он горит. — А ещё у тебя горелым пахнет, ты знаешь?       Доен щурится и кривит рот, а потом принюхивается и действительно ощущает запах горелого. За двадцать один год он так и не научился выключать утюг из розетки. Они с Ютой два дня ещё давятся запахом гари, и это как-то помогает сплотиться. За исключением тех случаев, когда Юта, которому, наверное, даже в морях Антарктики было бы жарко, норовит открыть все окна в квартире, дабы создать самый мощный сквозняк в мире, а Доен, колышущийся от легчайшего дуновения ветерка и сгибающийся пополам, когда температура падает ниже плюс двадцати, пытается его поколотить. На Юте какой-то кусок тряпки, смутно напоминающий майку, в которой его бы на нудистский пляж пустили, а на Доене три шерстяных свитера.       Доену спустя время даже начинает казаться, что чувства действительно втоптаны в землю, и его больше не трясёт каждый раз, когда Юта приближается к нему на расстояние пяти метров и меньше – не екает в сердце даже когда Юта, наспех замотанный в одно коротенькое полотенце, выходит из душа, разгоряченный и словно сошедший с рекламы мужского парфюма или какой-нибудь другой развратной дребедени. Почти не ёкает.       И, по правде, у Юты нет никакой работы. Юта просто проиграл все деньги в казино. А Доен по пьяни рассказал ему обо всех чувствах в ночь перед выпускным, и поэтому японец и позвонил именно ему — остальные знакомые вышвырнули его, даже не пустив на порог. Доен не помнит ничего и уверен в том, что его жизнь, как и материальная, так и духовная, налаживается.       Но Юта считает иначе.