Парень с грустными глазами

Я лежу и хватаю судорожно ртом воздух, цепляясь пальцами за одеяло, пока грубые, равномерные толчки внутри меня не прекращаются, и из меня не начинает вытекать вязкая сперма. Только тогда меня оставляет в покое мужчина, скатываясь на кровать и довольно постанывая.       - Малыш, ты как всегда чудо, - его тошнотворный голос, который я ненавижу и не желаю слышать, но приходится. Я перекатываюсь на бок, спиной к нему, и сжимаюсь в тугой комок, как будто эта поза меня спасет. Хотя, вряд ли, ни разу не спасала. Зато я этим показал, что все, на этой ноте аудиенция закончена. Он понимает меня и без слов, как всегда, тяжело встает, накидывает махровый синий халат и уходит, тихо прикрыв дверь. Я остаюсь лежать в темноте, вслушиваясь в его отдаляющиеся шаги и понимая, как ничтожен мир. Пролежав так довольно долго, ожидаю, когда это чудовище заснет, и только после этого подымаюсь, и, стараясь не шуметь, бреду в ванную, где тру себя мочалкой до остервенения, пока кожа не становится красной и не начинает жечь. Только тогда я выключаю воду, насухо вытираюсь и иду в свою комнату. Юркнув под одеяло, которое натягиваю почти до ушей, я забываюсь тревожным, чутким сном, вздрагивая от каждого звука. Надоедливая трель будильника будит меня в семь утра, и, тяжело вздохнув, я начинаю просыпаться, как всегда ненавидя еще один день, еще один отрезок своей жалкой жизни, в которой я ничего не могу изменить. Пока ничего. Я быстро одеваюсь и как можно тише спускаюсь вниз, проскальзывая в комнату матери, которая почти неподвижно лежит на кровати. Только вздымающаяся грудь говорит о том, что она еще с нами. Я тихонько беру ее за руку, поглаживая сухую кожу кончиками пальцев и наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в лоб, но внезапно она открывает глаза, и я, вздрагивая, выпрямляюсь.       - Мам, доброе утро. Как ты? – стандартная фраза, которая заезжена как пластинка.       - Как всегда, Лешенька, как всегда, милый, – добродушная улыбка касается ее пересохших губ, и я только тяжело вздыхаю. Крепче сжимаю руку матери, прикладывая к своему лицу, - а как ты, милый? Кушал? Как в школе?       - Все хорошо, мама, в школе. Да, кушал. Все хорошо. Хочешь, что-нибудь принесу? – но мать отрицательно мотает головой, прикрывая глаза. Снова устала. Я все понимаю и встаю, – я пойду в школу, а ты отдыхай. Приду, приготовлю что-нибудь вкусненького, покормлю. Мать только кивает головой, продолжая грустно улыбаться, а я тихо покидаю ее комнату, едва сдерживая выступившие слезы, и, подцепив пальцами сумку, вылетаю из дома, быстрым шагом направляясь в школу, еще одно ненавистное мною место. Я иду поникший, опустошенный, как впрочем и всегда. Поэтому у меня нет друзей - люди меня сторонятся, хотя, я к этому привык уже. Меня зовут Алексей Володин, мне всего пятнадцать, но чувствую я себя намного старше своих лет. Я невысокий, худой, скорее всего от недоедания, чем от природы, голубые глаза сильно выделяются на моем худом лице, как и пухлые губы. Белесые волосы всегда в творческом беспорядке, челка падает на глаза, постоянно прикрывая их. Вот такой я из себя. А дальше самое неинтересное. О чем я хотел бы забыть вообще. Живу я с мамой Верой и отчимом Андреем. Когда отец ушел из жизни, мы с мамой остались одни, хотя, лучше бы так было и дальше, но нет же, она влюбилась в Андрея. Все было нормально, он красиво за ней ухаживал, переехал в наш небольшой двухэтажный дом, стал приносить деньги, которых нам так сильно не хватало. Мне он сразу не понравился: грубый, самовлюбленный, любил на меня поднимать руку, аргументируя это тем, что за дело, но я ничего не мог сделать. Выбрала его мать, а не я. И все было вроде нормально, вплоть до того дня, когда мама сильно заболела, и у нее обнаружили злокачественную опухоль в груди. Скорее всего, слишком поздно мы все спохватились. Операция, химиотерапия, куча лекарств, врачей, денег и сил ушли на борьбу с болезнью, но все безрезультатно. Она угасала с каждым днем, медленно и мучительно. Одно спасало - жизнь в ней поддерживали таблетки, которые были на стадии разработки, но под страх и риск, и огромную скидку, продавались больным. Вот поэтому моя мать еще и жила. Но, возникла совсем другая проблема – мой отчим. Если раньше он меня просто лупил, то как-то ночью, довольно пьяный, он ввалился ко мне в комнату, избил и изнасиловал. После этого, почти каждую неделю, он снова и снова делал это, затыкая мне рот тем, что, если я хоть пикну, то он перестанет покупать такие нужные лекарства моей матери и она умрет. И я молчал, терпел, унижался, только ради того, чтобы моя мать жила, хоть еще немного рядом со мной, ведь никто не хотел умирать, даже она, а я не хотел оставаться совсем один в этом гребанном мире. Но, как я ненавидел Андрея, так же я ненавидел и себя, и то, что он со мной делает. Я никогда не забуду ту ужасную, раздирающую боль, его пьяное дыхание над моим лицом, грубые пощечины и толчки. Господи, я никогда этого не забуду! С каждым днем, мне все сложнее было держать себя в руках, но что может пятнадцатилетний, худощавый парнишка, против мужика, который ходит в спортзал, следит за своим телом и от которого зависим мы с матерью. Особенно мать. Да ничего, просто ничего. Я не заметил, как с такими невеселыми мыслями дошел до школы. Слышу звонок и лечу на всех парах в класс. Сажусь за свою последнюю парту, и ловлю на себе как всегда насмешливые взгляды. Да, меня и здесь не любили. То за то, что я расту без отца, потом за то, что я хуже всех одет, хотя, мне кажется, им только повод дай, они в любом найдут изъян. А я же служил мальчиком для битья, очередным. Но школу любил только из–за того, что обожал просто учиться. Я ловил все на лету, по ночам иногда читал книги, а на контрольных получал всегда лучшие оценки. Только учеба меня отвлекала от грустных мыслей, заставляя уйти от той грязи, в которой я жил.       - Так, вот оценки за ваши самостоятельные работы по литературе, - пропела учительница, и с немного ехидной улыбкой стала раздавать исписанные листы в линейку, – ах да, самые лучшие работы у Володина, Юрьевой и Мальцева. Остальные все "отвратительно", - последнее слово она четко и протяжно выговорила, отмечая этим, что все остальные - просто разочарование ее класса. Я слегка улыбнулся, рассматривая свой лист, на котором красовалась всего одна ошибка, и выведенная красными чернилами пятерка.       - Что лыбишься, урод? Думаешь умнее всех? - внезапно шипит на меня, словно змея, Сергей с соседней парты, и моя улыбка тут же исчезает с лица. Он нагло хмыкает, замечая, что испортил мне настроение, которого в принципе и так не было, и, пережевывая во рту жвачку, комкает свой листок с работой, кидая его в меня. Я не шелохнулся, хмуро сижу, потупив взгляд в парту. Звенит звонок, и я, хватая сумку, выбегаю на улицу, стараясь выскочить первым и незамеченным. Удается мне это не особо, из-за резкого выкрика моего имени с требованием появится перед тем самым Сергеем. Я молча поворачиваюсь, и иду к стоящим парням, среди которых ярко выделяется черноволосый высокий парень, засунувший руки в карманы джинс, и нагло дымивший сигаретой. Останавливаюсь от него в пару шагах и получаю клуб сигаретного дыма в лицо. Зажмуриваюсь, и задерживаю на несколько секунд дыхание.       - Ну, что, умник, довольный, как слон? Прикиньте, ребята, это чудо пятерку получило! – ржут, сволочи, как кони. Ну, а что они умеют, кроме как издеваться? Мозгов-то своих совсем не хватает, небось, – Чего молчишь? Язык проглотил? Сергей меня грубо толкает в грудь, и я пячусь, но продолжаю молча стоять. А смысл бежать? Все равно догонят, еще хуже будет - уже испытано.       - Деньги давай, ты мне и так задолжал за прошлую неделю, - наконец говорит он то, что давно намеревался сказать. Да, он с меня, и таких, как я, каждую неделю требует плату. За что, я так и не понял, но уже пару раз попробовал не заплатить - неделю валялся в кровати с диагнозом, якобы упал с дерева. Хотя, тогда меня хоть отчим не трогал. Но перспектива не радужная, кто тогда будет ухаживать за матерью? Ведь, кроме меня никто ее не кормит, не моет. Андрей давно стал пить, гулять, жить своей жизнью, и, как говорит, терпит нас только из-за своей непомерной щедрости. Вот урод, живет-то в нашем доме!       - У меня нет, - тихо говорю я, смотря на свои потрепанные кроссовки. А говорил я правду, у меня и на самом деле не было, мне уже давно никто не давал денег на карманные расходы. Раньше это делала мать, а теперь никто. Пару раз я воровал у пьяного отчима, но последнее время он взял привычку прятать все свои деньги.       - Ха, нет у него! Ты что, припух? Так достань, раз нет! – рычит на меня Сергей и снова толкает в грудь, на этот раз больнее.       - Но, у меня и вправду нет. Мать болеет, все деньги уходят на лечение…       - Бла, бла, бла, заезженная история, - резко перебивает он, и хватает меня за шиворот кофты. Тащит в сторону небольшого оврага за школой. Я вырываюсь, но второй парень, Павел, тут же подскакивает и помогает ему вести меня. Следом за нами еще идет двое парней, о чем-то переговариваясь. Мое сердце сразу ушло в пятки. Снова бить будут? Опять унижать? Но то, что ждало меня там, совсем втоптало мою гордость в грязь. Уже в овраге меня с силой поставили на колени, крепко хватая за светлые волосы на затылке.       - Значит, будешь отрабатывать за две недели, - Сергей криво ухмыляется, и, к моему ужасу, расстегивает ширинку своих штанов. Вот тут меня обдало как кипятком. Я стал дёргаться, но сильные руки его товарищей и удар по почкам, сделали свое дело. Сергей вытащил свой, уже стоящий, член, и упер головку мне в губы.       - Соси быстро, и попробуй только укусить - все зубы выбью! - прорычал он, и снова настойчиво толкнулся мне членом в губы. Я медлил, меня всего трясло, к горлу подступила тошнота, но это его еще больше разозлило. Сильная пощечина по лицу, потом вторая, и он снова рычит, – Я сказал, сука, соси! Я открываю рот, и дрожащими губами обхватываю головку, медленно и нерешительно посасывая. Кончик языка касается его уретры, что вызывает у него стон удовольствия.       - Сильнее давай. Весь в рот, - стонет он, сжимая больно мои волосы, и сам насаживая мою голову на свой член. Меня тут же начинает выворачивать, я пытаюсь вырваться, но крепкие пальцы не дают, а член парня все глубже и глубже проникает в мой рот, начиная ритмично двигаться, что заставляет меня задыхаться. Но, Сергей и не собирается останавливаться. Мои мучения только начинаются, когда он с силой начинает трахать меня в рот, и вскоре кончает, громко постанывая сквозь плотно сжатые губы. Наконец–то меня отпускают, и я откашливаюсь, выплевывая вместе со слюной вязкую сперму. Как оказалось, на этом мои унижения не закончены. На место Сергея становится Павел, который тут же начинает расстегивать штаны.       - Ну же, сучка, а за вторую неделю?! – ехидная улыбка, и на этот раз меня без спроса снова хватают за волосы, грубо запихивая член в рот, и мучения продолжаются. Я задыхаюсь, глаза заливаются слезами, пока все четверо унижают меня по полной. Наигравшись, меня просто бросают одного, кинув на прощание, что я хорошо работаю ротиком. Я долго сижу в этом гребанном овраге, выплевывая всю гадость, мерзость из своего рта, и вытирая крупные слезы, которые катятся по моим щекам. Домой я прихожу позже обычного, и тут же получаю кулаком по почкам.       - Где ты шляешься, тварь? Уже давно должен быть дома! Мать кто кормить будет? Орет на меня Андрей, уже изрядно выпив. Я усмехаюсь про себя, прижимая к боку руку. Скорее всего не мать, а тебя, урод, голодным оставили, ведь лошадиную дозу приготовленной еды всегда сжирал ты.       - Я все сейчас сделаю, - бурчу я под нос, и плетусь в свою комнату переодеваться. Надеваю спортивный костюм и спускаюсь вниз. Я как Золушка, бля, перемываю всю посуду, подметаю, и приступаю к готовке. Маме варю легкий суп с куриным мясом, а этому борову тушеную картошку с отбивными. Чтоб его удавило. Когда я заканчиваю, на часах уже пять часов вечера, а мне еще нужно сделать уроки, покормить мать, помыть посуду, и сходить в магазин. Сначала я уделяю время матери, кормлю ее и тихо рассказываю какие-нибудь придуманные небылицы из своей, якобы счастливой, жизни. Не хочу, чтобы она плакала и знала правду, она этого точно не переживет. Мать приглушенно смеется и гладит мою коленку.       - Спасибо, мой мальчик, очень вкусно. Ты хоть сам кушал? Исхудал очень сильно, - заботливо говорит она, вздыхая, и смотрит мне прямо в глаза. Да, глаза у меня ее - такие же большие, как озера.       - Я сейчас схожу, покушаю, не беспокойся. Она согласно кивает, я помогаю переодеться ей в чистую ночную рубашку, накрываю одеялом и выхожу на кухню. Андрей уже вовсю жует, запивая всю еду большими глотками пива. Снова напьется, как свинья, и будет буянить. Упился бы и сдох. Да, мои мысли не всегда положительные, чаще всего они несут пожелания смерти моим обидчикам. Но, что я могу поделать? Таков уж я. Наливаю себе немного супа и ем его, так как знаю, что к более сытной пище прикасаться мне не стоит, а то Андрей меня убьет на месте. И так постоянно заглядывает в рот, чтобы я его не объел. Мою за собой и мамой тарелку, и, набрав в грудь побольше воздуха, поворачиваюсь к Андрею.       - Мне за хлебом и молоком для матери надо сходить. Мне нужны деньги. Это чудовище прекращает жевать, и бросает на меня недовольный взгляд, под которым я весь сжимаюсь.       - Снова дай, дай... На, держи, и купи мне литр темного, понял? - я молча киваю, сгребаю небрежно брошенные мне деньги. Одеваюсь, и иду в магазин, который находится за углом. Да, пиво мне нигде больше не продадут, кроме как в нем, потому что там работает хорошая подруга моей мамы, которая тихо, из-под полы дает мне всегда алкоголь, зная, кому он предназначается. Вот и сейчас она достает болсанку темного пива, и быстро сует мне в пакет.       - Ну, как мама, Лешка? Держится? – с грустью в голосе спрашивает она, и сует мне пачку печенья. Она так делает всегда, зная, наверное, что я уже такого давно не ел. Я благодарно улыбаюсь и прячу ее за пазухой куртки.       - Да так, теть Люда, пока без изменений. Но, сегодня хорошо покушала... – я, грустно вздыхая, всовываю в пакет хлеб и молоко, – Ладно, я пойду, а то еще уроки делать. Тетя Люда грустно кивает, но потом одаривает меня доброй улыбкой, а я выхожу из магазина и бегу домой.       - Чего так долго, снова завеялся поганец? - орет отчим, как-будто сидел и смотрел на часы, сколько я был в магазине. Хотя, я знаю, что он ждал, свое пиво. Вытаскиваю из пакета бутылку и ставлю перед ним, наблюдая, как его и так пьяная рожа, растекается в довольной улыбке.       - Хороший мальчик, хороший, - хлопает он меня по голове, и, загребая пиво руками, плетется к телевизору, где шумит его футбол. Я же выкладываю из пакета хлеб, молоко ставлю в холодильник, и подымаюсь к себе в комнату. Вытаскиваю печенье и начинаю его жадно есть. Какое же оно вкусное! я лишен даже таких детских радостей, которые имеют многие дети. Да, сейчас Я сижу и жалею себя, сербая носом, но стараюсь это делать наедине, чтобы никто не видел. Вся боль только со мной, она пожирает меня изнутри, но ее не зачем видеть. Кроме меня она никому не нужна. Уроки я делаю быстро, запихиваю учебники в сумку, и, почистив зубы, ложусь спать, плотно укутавшись в одеяло. Завтра предстоит две контрольные, а их я как всегда должен написать на отлично, чтобы хоть чем-то в этой жизни быть лучшим. Будит меня грохот в моей комнате, и я резко просыпаюсь и сажусь на кровати, пытаясь вглядеться в темноту, но спросонья не могу ничего разобрать. Только спустя минуту понимаю, что пришел Андрей. Он налетел на мой стул и грохнулся, увлекая его за собой на пол. Зачем он пришел? Зачем? Ведь только вчера он был у меня. Ему что, мало? Он раньше больше раза в неделю не подходил ко мне! У меня начинается паника, и я сжимаюсь в маленький комок, прижимаясь спиной к спинке кровати. Андрей подымается и, пошатываясь, идет к моей кровати, тяжело усаживаясь на нее. Через окно падает свет фонаря, и я замечаю, как похотливо светятся его глаза, а язык пошло облизывает губы. Мерзко, как это все мерзко!       - Что тебе нужно? Уходи спать, - пытаюсь его образумить, но он только улыбается, приближаясь ко мне и поглаживая мою ногу. Я отдергиваю ее как от огня, и снова шиплю на него. – Уходи, ты вчера получил свое, уходи.       - Аха-ха, а я хочу сейчас, мне уже мало! - ржет эта скотина и забирается на мою кровать, которая прогибается под ним, – Хотя, если ты мне не дашь, я сейчас пойду к твоей больной мамочке и оттрахаю ее полуживое тело как следует. Мерзость. Сволочь, как же хочется зарядить ему по морде настольной лампой. Как могла мама повестись на такую скотину? Ну как, скажите мне? Хотя, я знаю ответ - он таким тогда не был, небось, прикидывался, урод. Я продолжаю молча сидеть, меча голубыми глазами молнии, когда, внезапно, он встает и демонстративно направляется к двери.       - Ну, как знаешь. Не дашь ты - даст она, - кидает он мне на прощание, и хватается за ручку двери, намереваясь свалить с моей комнаты.       - Стой! - мой отчаянный вскрик, и я просто задыхаюсь от нахлынувших на меня противоречивых чувств, – Не нужно к ней... Я дам, – мой голос садиться, дрожит, и я откидываю от себя одеяло, спуская с кровати босые ноги. Андрей поворачивается, и с улыбкой на губах приближается к кровати.       - Раздевайся, - командует он, и сам с себя начинает стягивать одежду, бросая ее на пол. Я судорожно сглатываю, и под его внимательным взглядом начинаю раздеваться. Когда я остаюсь полностью в чем мать родила, он резко хватает меня за руку, и заваливает спиной на кровать.       - Мой маленький, хочу тебя, - противно сюсюкает он со мной и гладит руками мое тело. Я зажмуриваюсь, и мелко дрожу, желая только одного - чтобы все это, как всегда, поскорее закончилось. Но, похоже, у него сегодня совсем другие планы. Андрей становиться на колени, и начинает гладить рукой свой немалых размеров член.       - Иди сюда, мой хороший, пососи у папы. Давай же, ну, – противный голос, и меня чуть не выворачивает наизнанку, но я послушно становлюсь на колени и наклоняюсь, накрывая губами его член. Отчим стонет и зарывается в мои волосы пальцами, от чего я резко дергаюсь, немного выпуская зубы, так как кожа на голове еще болела от грубых рук тварей из школы.       – Не дергайся, шлюшка мелкая. Соси, давай, - уже намного грубее рычит он мне, и давит на голову. Я начинаю посасывать член, заглатывая его весь в рот, и через минуту уже равномерно скольжу по нему губами. Тошнота снова подступает к горлу, меня мутит, трясет, но я не смею прекратить, ведь я знаю, что он со мной сделает, а потом с матерью. Она давно поняла, что этот человек из себя представляет, да только сделать уже ничего не могла. Отчим громко стонет, запрокидывая назад голову, а потом резко выходит из моего рта, и разворачивает меня к себе задом, грубо проникая. Я сжимаюсь и кричу, кусая подушку. Хоть это не первый мой раз, но он никогда не церемонится с гелями, растяжкой, а сразу берет меня грубо, всегда причиняя боль. Вот и сейчас, засадив мне на всю длину своего члена, хватает пальцами за ягодицы, раздвигая их в стороны, и начинает размашисто входить, на конце утяжеляя проникновение. Да еще в такой унизительной позе - раком. Колени трясутся, я задыхаюсь от душащих меня слез, и только и могу, что сжимать пальцами простыню и реветь в подушку, в которую уткнулся лицом.       - О да, малыш, ты прекрасен. Я так тебя хочу, - мычит это животное, лапая мой обмякший член и через пару толчков кончает, сотрясаясь всем телом. Сделав еще пару контрольных движений во мне, он звонко шлепает меня по ягодицам и слазит с кровати.       - Ты как всегда супер. Спокойной ночи, мой хороший, – слышу, как удаляются его шаги. Падаю на кровать, воя навзрыд. Это первый раз, когда он насиловал меня так отвратительно, унижая, и заставляя отсасывать. Я с трудом мог переварить в себе все это дерьмо, которым окатили меня только что. На этот раз сил идти в ванную у меня не было. Я просто завернулся в одеяло, и так и заснул, постоянно всхлипывая.