Парень с грустными глазами

День, когда умерла моя мать, стал самым ужасным днем в моей жалкой жизни. Теперь я знал лишь одно - как раньше уже никогда не будет. Хотя, что раньше было: боль, унижение, насилие? Да, все это вкупе делало мою жизнь невыносимой, но я к ней хоть как–то привык. Стабильность, блядь. Да, так только думают больные на голову идиоты. Наверное, я уже такой и есть, раз все это считаю стабильностью. Но, чувствовал всем нутром, просто ощущал, что жизнь до этого была просто "цветочками", по сравнению с тем, что ждало меня впереди… Так и оказалось. Хоронили мы мать скромно, без лишнего пафоса и торжественности. Были только близкие, пара маминых подруг, включая тетю Люду, которая все время плакала, иногда поглаживая меня по волосам. Андрей ходил как король, принимая соболезнования. Я всегда знал, что он отличный актер, но так правдоподобно сыграть трагедию, при этом пустив слезу, это точно претендует на «Оскар». Бесспорно. Один я не плакал, даже слезинки не уронил. Даже не знаю почему, в моей душе образовалась теперь дыра, которую раньше заполняла мать. Я понял, что остался совершенно один, никому не нужный мальчик, меня даже теперь некому было защитить. А ведь только мать давала мне ощущение любви, заботы, нужности. Ушла она, и я опустел. Стал словно кукла. День уже клонился к вечеру, гости начали расходиться, еще раз соболезнуя нам. Я только молча кивал, пожимая им все руки, а потом всего этого просто не выдержал и пошел на кухню мыть посуду, которой после посетителей была целая гора. Хорошо, что хоть еду все практически приносили с собой. Кое-что у нас осталось, значит, завтра будет, что поесть. Это радовало. Хотя, это чудовище быстро все сожрет, в этом я не сомневался. Если честно, теперь, когда мы остались в доме одни, меня слегка стал пробирать озноб. Я понимал, что теперь он меня в покое не оставит. И я угадал. Я уже закончил мыть посуду и вытирал мокрой тряпкой запачканный стол, когда неожиданно тело Андрея придавило меня к этому самому столу, и я упал на него грудью, вовремя успев подставить руки, так бы треснулся лицом.       - Андрей, что ты делаешь? - я стал под ним вырываться, потому что не хотел больше делать с ним эти вещи. У меня теперь не было причин ему подчиняться, так как матери уже не было, и угрожать он мне попросту не мог.       - Хочу тебя, малыш. Прямо тут, - пьяный шепот мне на ухо, от которого я втягиваю голову в плечи. Снова налакался.       - Я сказал, не хочу. Все, хватит, больше не подходи ко мне, - я резко дергаюсь, пытаясь вырваться из-под его тушки. Но его, по-видимому, это жутко злит, и он хватает меня за волосы, со всей силы прикладывая меня лицом об стол. Боль, я стону, в глазах звездочки. Чувствую, как из носа начинает стекать струйка крови.       - Я сказал, шлюха, хочу, и ты дашь. Или я тебя просто тут придушу! – его руки стали срывать с меня спортивные штаны с трусами, стягивая их до колен. Я снова дергаюсь, скриплю зубами, сыплю на него проклятиями, но резкая боль просто заставляет замереть, как статуя. Я кричу, хватаюсь за край стола пальцами, но он делает только хуже, насухую входя в меня. Его рука больно прижимает меня к столешнице, тело Андрея меня просто душит. Я задыхаюсь, хриплю от боли, но его это просто не волнует. Толчок, еще один, еще, и Андрей стонет, рычит, вгоняя в меня поглубже член, насилуя уже в который раз, а я только всхлипываю, хватая ртом драгоценный воздух. Когда все заканчивается, он, как всегда, хлопает меня по ягодицам, и довольно напевая, уходит смотреть телевизор, захватив с собой бутылку пива. Я медленно подымаюсь, ойкая от боли, стирая тыльной стороной ладони кровь, которой перемазано все мое лицо, и натягиваю штаны, после чего плетусь наверх. Я долго сижу в ванной, предусмотрительно закрыв ее на замок, и плачу. Да, тихо, жалея себя. Хоть раз в жизни я могу это сделать, пожалеть себя самого, поплакать, но так, чтобы никто этого не видел. Не нужна мне их жалость, не нужна, и все тут. Все люди лицемерны, все они только думают о себе, я же никому теперь не нужен, совсем никому. Утром я собираюсь и иду в школу. Да, я мог спокойно остаться дома, так как вчера только были похороны моей матери, но я не могу, не хочу оставаться наедине с Андреем, ведь он взял себе выходной. Поэтому, быстро собравшись, и даже не поев, я вылетаю на улицу. Люди на меня оборачиваться, шепчутся, и я знаю почему. Мой нос опух, стал синим, от чего стал казаться больше, чем есть на самом деле. Но к моему огромному удивлению, в школе меня никто не трогает, даже Сергей меня игнорирует, только раз взглянул на меня с каким-то отвращением. Ну, вот и хорошо, никто не будет приставать. Домой я иду поникший, как обычно, только на этот раз я разбит, просто на части. У меня в голове сейчас каша, я уже не первый час обдумываю то, что, может стоит плюнуть на все и свалить от Андрея. Но, тот факт, что он живет в моем доме, меня начинает не устраивать. Еще, мне сегодня сказала моя классная руководительница, что со мной придет поговорить социальная служба, потому что мне положена денежная помощь, как сироте, а так же опекун, который будет меня воспитывать до восемнадцати лет. Ничего, пусть приходят, я им все расскажу: как меня насилует Андрей, как избивает. Надеюсь, они его выкинут из моего дома и жизни. Это придало мне уверенности, и кое-какой надежды. Но, когда я пришел домой и застал там Андрея с каким то мужиком, которые напивались, перекрикиваясь сквозь громкую музыку, моя уверенность просто улетучилась. Какого? Мать только умерла, а он уже развлекается с друзьями.       - О, явился, мой мальчик, - завопил он на весь дом пьяным голосом, и отхлебнул от бутылки. - Иди сюда, порадуй папочку. Вот тут меня точно передернуло. Меня стал переполнять гнев, и, сжав кулаки, я заорал на столько, на сколько мог:       - Ты, тварь, мне не папа, и не смей им прикидываться! Скоро придет социальная служба, я им все расскажу. Господи, наверное, я зря это сказал. Никогда не думал, сначала говорил, а потом понимал, что нужно было хорошо обмозговать. Вот и сейчас. Глаза Андрея покраснели, заблестели, руки сжались в здоровенные кулаки, и он двинулся на меня. Тут я и понял, что сморозил лишнее. Резко развернувшись, я бросился наверх, в свою комнату, но тяжелые шаги сзади говорили о том, что меня стремительно догоняют, а замок на моей двери давно был испорчен этим самым Андреем, чтобы беспрепятственно входить в мою комнату. Я только успеваю залететь в помещение, как меня валит на пол сильный рывок за ногу. Я больно ударяюсь все тем же носом, из которого снова начинает течь кровь, и который я закрываю руками.       - Ах ты шалава, ах ты сучка, ты смеешь еще и тявкать, - и он с размаху бьет меня ногой в живот. Боль такая, что я скручиваюсь в калачик на полу и стону. Еще один удар приходиться по ребрам, потом по почкам, и по ходу, он останавливаться не собирается. Слышу только его проклятия, и чувствую силу кулаков, которыми он начинает меня лупить, без разбору. Я только прикрываю голову, чтобы не заехал по ней, но другие участки тела остаются полностью открытыми и беззащитными. Когда я уже решаю попрощаться с жизнью, он хватает больно меня за волосы и тянет вниз. Уже на лестнице он перехватывает меня под мышки, и несет в гостиную, не обращая даже внимания на мои жалкие попытки вырваться. Там, с бутылкой пива, сидит мужик и хитро лыбится. Я сразу понимаю, что они затеяли что–то нехорошее, и воплю пуще прежнего, но удар под дых, и я хриплю, падая на колени. С меня тут же грубо срывают одежду, просто разрывая ее, а я могу только это терпеть, всхлипывать и глотать свои слезы от унижения, которое предстоит пережить мне. Меня снова хватают за волосы и тянут на разложенный диван, куда грубо кидают.       - Мой маленький, будь паинькой или выбью все зубы, а потом медленно начну ломать кости. В подтверждение своих слов он взял мой мизинец и резко дернул его. Послышался хруст, невыносимая боль, и я уже лежу, корчась в болевых муках.       - Я думаю, ты все понял, малыш. Я ведь больше не шучу. Ты теперь моя шлюха, домашняя, вместо мамочки, - я только глотаю слезы, содрогаясь от всхлипов. Дальше начался просто ужас, длившийся, как мне кажется, бесконечно. Толик, как звали друга Андрея, принялся меня насиловать, а сам отчим, в это время крепко держал меня, не давая вырваться. Но, когда он сунул меня лицом в свой пах, я воспротивился и замычал, не желая делать ему минет. Это его разозлило снова.       - Ах ты дрянь мелкая. Толик, покажи ему, что меня нужно слушаться. Толик тут же вышел из меня, и куда-то пошел, а вскоре вернулся с пивной бутылкой, из которой еще капал пьянящий напиток.       - Нет, сволочи, вас посадят! - ору надрывно я, и тут же вскрикиваю во все горло от боли, потому что та самая бутылка входит в меня. Эта тварь, Толик, засовывает ее в меня, не церемонясь, раздирая задний проход, причиняя боль, трахая меня этой бутылкой. Я такого издевательства не выдерживаю и просто воплю из последних сил.       - Хватит, я все сделаю! - слезы снова начинают капать из глаз, но я послушно беру в рот член отчима и начинаю его сосать, в то время как Толик снова пристраивается сзади меня. Я уже потерял ниточку с реальностью, пока они по очереди насиловали меня не один час, куда могли. Таким грязным и ничтожным я давно себя не ощущал. Когда же они наигрались, то просто бросили меня на диване, раздетого, в синяках, запекшейся крови, и пошли куда–то из дома, закрыв меня на замок. А я и не пытался удрать, просто лежал, как кукла, и смотрел в телевизор, который был включен, и продолжал идти,а сам смотрел в него невидящим взглядом. Только через час я поднялся с трудом, и, шатаясь, поплелся наверх. Я снова сидел в ванной, сгибаясь от боли, и оттирал себя от всей той грязи, в которую меня окунули. Я хотел смерти. Да, я хотел убить себя. Не было бы больше боли, унижений, насилия. Но я не смог, просто не смог. Наверное, правду говорили обо мне - я слабак. Хотя, мне иногда кажется, чтобы уйти из жизни, нужно быть сильным, смелым, а не мямлей, как я. С трудом выкарабкавшись из ванной, я укутался в халат и упал на кровать, впадая в беспамятство. Палец, ребра и нос жутко болели, доставляя мне страшные мучения. Но я ничего не делал, просто лежал и не шевелился. Я не знаю, сколько я спал, но, когда проснулся, было уже утро. В школу на этот раз я не пошел. Даже если бы хотел, то был попросту не в состоянии. Медленно и мучительно, я опустил ноги с кровати и попытался встать. Но тут же упал на колени, причиняя себе жуткую боль везде, где только можно. Протяжно застонав, я снова попытался встать, и у меня на этот раз получилось, хотя с трудом. Жутко тошнило, шатало, но я все-таки смог справить малую нужду, и снова пошел в свою комнату, заваливаясь на кровать. Меня больше никто не трогал, что не могло не радовать. Такое ощущение, что, наигравшись со мной, Андрей просто перегорел. Или ему было противно смотреть на избитого и покалеченного меня. Так я пролежал до вечера, но голод брал свое. Снова поднявшись, я кое-как спустился вниз. Отчима нигде не было, что радовало несказанно. Хоть немного смогу побыть в своем доме хозяином. Найдя в аптечке бинт, я перевязал свой изувеченный палец, крепко зафиксировав его, и выпил пару таблеток обезболивающего, после чего принялся рыться в холодильнике. Сделав себе пару бутербродов, я уселся их жевать, кстати, с трудом, потому что пол лица представляло собой сплошной синяк. Грохот, резко открывается дверь, и я вздрагиваю. В дом вваливается Андрей, втаскивая за собой стройную блондинку, которую целует в засос. Меня, от увиденного, просто передернуло несколько раз, но я остался сидеть на месте.       - Ой, ты тут не один? - вскрикивает дамочка, и глаза Андрея впиваются в меня.       - Это мой любимый сынок. Не обращай внимания, он болеет, - противно протянул он, и поволок девушку в свою спальню, из которой вскоре стали слышны стоны, охи, ахи, и куча еще всякой мерзости. Хотя, мне то что, главное, не я на ее месте. Это радует. Доев бутерброды, я выпиваю еще одну таблетку, и плетусь к себе. Так проходит около недели моей жизни, спокойной, по крайней мере. Я успел отоспаться, постоянно читал, готовясь к важным для меня экзаменам. Школа меня встретила обыденной жизнью, равнодушием и холодностью. Не успел я даже зайти в класс, как меня тут же окликнула моя классная учительница, приглашая зайти с ней в кабинет директора. Я кивнул и покорно пошел, хотя у самого тряслись коленки. Мне предложили сесть возле большого дубового стола, за которым уже сидел директор, а справа от него расположились на небольшом диванчике двое других людей, незнакомых мне. Моя учительница сразу же покинула помещение, явно спеша на урок, так как трель звонка разнеслась по всей школе.       - Здравствуй, Леша, - поздоровалась со мной весьма милая женщина средних лет, и я молча кивнул ей в ответ. - Мы из социальной службы, и хотели с тобой поговорить. Ты не против? Мои глаза округлились, и я резко впал в панику. Да, впал, потому что не знал, что мне делать, ведь я так хотел сказать им о том, что со мной вытворял Андрей. Но, если они мне не поверят? Я же знал, как он умеет пудрить мозги, а тогда мне точно не поздоровится, в этом я был уверен.       - Леша, что у тебя с лицом, почему ты в синяках? Тебя кто-то бил? – я и забыл уже, что даже за неделю, следы побоев полностью не сошли.       - Я подрался с дворовыми ребятами, - я решил соврать, надеясь на то, что все-таки поступаю правильно.       - Ты в этом уверен? - переспросил сидящий рядом с женщиной мужчина, пристально смотря на меня.       - Да, уверен.       - Ясно. Тогда продолжим. Алексей, мы должны по закону определить тебя в интернат или найти опекуна, который дальше будет заботиться о тебе. При упоминании об интернате, я вздохнул. Туда я точно не хотел, ведь знал, как там протекает жизнь.       - Я не хочу в интернат, - тихо прошептал я, и потупил взгляд на свои кроссовки.       - Мы знаем, что твоя мать вышла замуж за Андрея Клокова, и он проживает с вами, - продолжила женщина, – но, он тебя не усыновлял, поэтому процедура опекунства может рассматриваться только с обоюдного согласия. Мы с ним уже связывались, он не против заботиться и дальше о тебе. Последнее слово за тобой. Вот тут меня передернуло. Значит, не против. Хотя, чему удивляться? Деньги на меня будут идти ему, дом тоже будет его - чем не жизнь? Да еще и надо мной можно будет издеваться дальше. После последних событий, я стал жутко его бояться, и еще больше ненавидеть. Но, снова и снова возвращаясь к ужасам той ночи, я понимал, что, если откажусь, мне не жить.       - Нет, не против, - наконец выдавил я из себя, так как молчание слишком затянулось. Женщина внимательно посмотрела на меня, явно что-то обдумывая, и наконец снова заговорила:       - Хорошо. Раз ты согласен, мы будем готовить документы на опекунство, но, в течение месяца, мы каждую неделю, не предупреждая, будем приходить к вам и смотреть, как вы живете. То есть, соблюдает ли Андрей свои обязанности. Вот тут я усмехнулся, не веря в то, что он выдержит быть паинькой целый месяц. Но, оказывается, я ошибался. За целый месяц, он ни разу ко мне не прикоснулся, ну, не считая подзатыльников и тумаков. Да, я по-прежнему готовил ему кастрюли еды, убирал, ходил за продуктами, но он больше не прикасался к моему телу. Даже бухать с дружками перестал дома. Я только удивлялся и удивлялся. Хотя, я этому несказанно радовался, и понадеялся уже, что так будет и дальше. Социальная служба сдержала свое обещание, и приходила в гости, когда ей вздумается, даже ночью. Проверялось все: холодильник на наличие продуктов, мой шкаф, где к тому же моему удивлению появилось несколько комплектов новой одежды. Но срок, отведенный на получение опекунства надо мной, подходил к концу, а с ним, как оказалось позже, и моя спокойная жизнь. Я долго после всего себя корил, что мог быть таким наивным и поверить в исправление этого человека. Все-таки, я наивный дурак.