Ты должен меня отпустить

С улыбкой на лице он что-то говорил Перси, когда все осветили зеленые и красные всполохи. Он понял, что его ноги оторвались от земли и он летит спиной вперед, еще до того, как его оглушил звук взрыва. Несколько секунд полета растянулись на долгие минуты, в которые он, обронив палочку, судорожно пытался зацепиться за что-либо. Вдруг его, ослепляя и дезориентируя, накрыла волна боли. Он почувствовал текущие по щекам слезы и успел услышать далеко, на самом краю сознания, душераздирающий вопль. В следующий миг его сердце остановилось. Он умер со слезами на щеках и с печальной улыбкой на лице. Джордж проснулся от собственного крика, судорожно глотая ртом воздух и слепо шаря руками по постели в поисках спящего рядом брата. Но на кровати больше никого не было, и Джордж испуганно сел, оглядывая замершую в полумраке комнату. "Мир кончился," — короткая и простая мысль прошлась по сердцу волной боли. — "Его здесь больше нет." Уизли спрятал за руками лицо с расширившимися от ужаса глазами и, падая обратно на кровать, забился в крупной дрожи, чувствуя себя как никогда одиноким. Прошло четыре месяца со дня смерти Фреда, но Джордж так и не смог привыкнуть просыпаться, не чувствуя теплой ладони брата в своей руке, открывать глаза и не видеть перед собой пронзительно голубые глаза и растянутые в нежной улыбке губы. В доме стояла уже успевшая стать привычной непроницаемая тишина, не нарушаемая более веселым топотом двух пар ног, громкими смешками двух голосов затеявших очередную шалость близнецов. Поскольку самих близнецов больше не было. После смерти Фреда Джордж замкнулся в себе, проводил целые дни в удручающем молчании, подолгу смотря в никуда невидящими стеклянными глазами. Он еще пытался заправлять магазином, хотя в последнее время в ставшем чересчур мрачном, будто погрузившемся в сон помещении было довольно мало посетителей. Но в данный момент Джордж, закрыв магазин на пару дней, приехал навестить живущих сейчас втроем с Перси в Норе мать с отцом. Потому что сегодня было 2 сентября. Прошло ровно четыре месяца. В прострации пролежав еще несколько минут, Джордж заставил себя встать и спуститься вниз, ожидая встретить молчаливых, ходящих вокруг него на цыпочках, настороженно провожающих его заботливыми взглядами заметно похудевших родителей. Но внизу было так же пустынно, как и во всем доме, а на столе лежала записка: "Дорогой Джорджи, мы не хотели тебя будить, поэтому решили пойти втроем без тебя. Можешь присоединиться к нам как проснешься, если мы еще не вернемся к тому времени. Твоя мама." Джордж облегченно вздохнул: он был один дома, а значит, можно было не притворяться, что с тобой все в порядке, выдавливая из себя жалкое подобие улыбки и пряча опухшие от бессонных ночей и пролитых слез глаза. Они ушли навестить Фредди без него. Не притронувшись к оставленной чересчур заботливой матерью еде, Джордж поднялся обратно в их комнату (в свою комнату, мысленно поправил он себя, теперь это только моя комната), не найдя в себе сил аппарировать на кладбище к рыдающей над могилой матери и неловко приобнимающим её за плечи, украдкой смахивающим слезы отцу с братом. Он направился прямиком к их шкафу (его, только его шкафу), выудил оттуда небольшую черную коробку и, бережно смахнув пыль с крышки, открыл её. В коробке лежала черная бархатная мантия с золотистыми застежками, которую Джордж вынул с такой аккуратностью, будто в любой момент она могла рассыпаться, превратившись в пыль. Прижав мантию к себе и вдыхая исходящий от нее тончайший аромат сладостей, мелиссы и липы, Уизли вернулся на кровать, сложив ноги по-турецки. Это была та самая парадная мантия, которую Фред надевал на Святочный бал, устроенный по случаю Турнира, в которой он весь вечер беззаботно кружился в танце с Анджелиной. Очень часто украдкой, так, чтобы о ней не узнали родители, Джордж вынимал её из коробки, а после лежал с ней в обнимку, вдыхая восхитительный аромат и представляя на месте мантии живого Фреда. Но в этот раз младший близнец (единственный оставшийся в живых близнец) почему-то решил надеть мантию на себя. Аккуратно скользя рукой по мягкой ткани рукава, Джордж внезапно наткнулся на какую-то неровность. Внимательно ощупав ее, он понял, что это секретный внутренний карман, и с удивлением вынул из него свернутый в несколько раз кусок пергамента и хрустальный флакон с сияющими серебристо-голубым воспоминаниями. Отложив флакон, Джордж дрожащими руками взял пергамент. Сердце радостно запрыгало в груди, когда Уизли разглядел на нем написанное аккуратным почерком брата имя. Свое имя. Медленно, словно боясь, что все это может оказаться очередной фантазией, сном, Джордж развернул пергамент и погрузился в чтение: "Дорогой братец, если ты читаешь это письмо, то либо ты нашел его случайно, потому, что я за тобой не проследил, либо я не смог и дальше скрывать от тебя свои чувства. Надеюсь, что все же второе. В любом случае, я думаю, что, раз уж ты читаешь это, то ты достоин того, чтобы узнать мой секрет... Я люблю тебя, Джи. Не как брата, то есть, конечно, как брата тоже, но... Каждый раз, когда я просыпаюсь ночью и вижу твое счастливое расслабленное лицо, каждый раз, когда ты случайно или намеренно касаешься меня, каждый раз, когда ты смотришь на меня своими светло-голубыми глазами, каждый чертов раз, когда мы вновь понимаем друг друга без слов, когда ты смеешься своим прекрасным звонким смехом, когда крепко обнимаешь меня в порыве чувств,.. я с удивлением и горечью осознаю, что мое сердце пропустило удар и тут же пустилось в пляс из-за совсем другой, такой неправильной, такой чудовищно огромной, такой искренней и чистой любви к тебе. И тогда я еле сдерживаюсь, чтобы не впиться в твои губы, чтобы не прижаться слишком сильно к тебе в ответ, пересекая границу дозволенного. Прости меня, если ты читаешь это, Джорджи, но я ничего не могу поделать с собой. Я люблю тебя больше, чем брата. Я так сильно люблю тебя. Твой неправильный братец Фред. P.S.: Прежде, чем возненавидеть меня, взгляни на все моими глазами." Последние строчки Джи читал с трудом разбирая их через пелену застилающих глаза слез. Аккуратно свернув мантию, Уизли убрал её в коробку, положил сверху письмо и только потом взял в руки флакон. К нему красной атласной ленточкой был привязан маленький кусочек бумаги с ироничной фразой, которую мог написать только Фред: "Не пить." Джордж перечитал эти два слова еще шесть раз и, наконец опомнившись, бережно держа флакон в вытянутых перед собой руках, побежал в комнату Перси — после особо важного повышения он купил себе Омут памяти, рядом с которым на полке хранил "самые важные воспоминания", связанные с его работой, а также небольшой сундучок с тремя воспоминаниями о семье. Зачем-то закрывая дверь за собой на замок, Уизли неуверенно шагнул к Омуту, с нежностью откупорил флакон, вылил серебристые нити воспоминаний и, задержав дыхание, погрузил лицо в прохладную воду Омута. Перед глазами проплывали неясные тени, постепенно обретающие форму: изумрудная трава с желтыми пятнами одуванчиков, призрачно-голубое небо и, на самом краю поля, несуразная деревянная развалина, нет, не развалина, Нора. На середине поля два маленьких рыжих мальчика: не старше шести лет. Один, Фред, держит слишком огромную для него метлу — почти в полтора раза выше. В паре метрах от него, обидевшийся, готовый вот-вот заплакать, Джордж. Фред, оседлав метлу, неловко поворачивается к брату. — Садись скорее! — мягкая улыбка растягивается на лице в ответ на недоверчивый взгляд. Уверенно протянутая рука и сжимающая её робкая маленькая ладонь. Одним ловким прыжком — сзади, обнимая за спину, прижимаясь вплотную к пахнущему вереском, медом и мелиссой Фреду. Успокаиваясь, тереться щекой об острое плечо. Лететь, опьянев от счастья и свободы, вместе, всегда вместе, как можно ближе друг к другу, подставляя волосы под теплый летний ветерок. И слышать как быстро-быстро в тон с твоим бьется чужое родное сердце. Все вокруг вновь поплыло, и в следующий момент Джордж оказался в их комнате, только сейчас это была именно их комната, освещенная солнцем, теплая, уютная, живая. Около зеркала, пыхтя от усердия, пытался завязать красно-золотой галстук 12-тилетний Фред. Тут дверь внезапно распахнулась и под крики матери, смеясь, в комнату влетел Джи. Не успев затормозить, он влетел в брата, и они, смеясь уже вдвоем, обнявшись, покатились по полу. Некоторое время Фред лежал на Джордже, зарывшись лицом в его мантию, трясясь от беззвучного смеха, потом перекатился, облокотился на руку, внимательно разглядывая раскрасневшегося брата. Он трепетно поправил разметавшиеся по лицу Джи волосы, случайно касаясь пальцами его губ ("Случайно ли?" — вдруг задумался наблюдающий за этой идиллией настоящий Джордж). И ведь сам Джи помнит это: как он, ощущая исходящие от брата волны тепла, почувствовав на губах его мягкие пальцы, едва сдержался, чтобы не поцеловать их, внимательно следя за ним глазами из-под полуприкрытых век; как бросился завязывать его галстук, чувствуя на щеке горячее дыхание находящихся в паре сантиметров губ, без особого успеха пытаясь сосредоточиться на узле, в итоге чуть не задушив молча терпящего Фредди. Вновь их комната, ночь, Джордж беспокойно ворочается и тихо вскрикивает во сне — ему в очередной раз снится Волдеморт, пытающий Фреда. Змеиная ухмылка, тихий шепот "Круцио" и следующий за ним дикий вопль извивающегося от боли брата. Фред испуганно трясет Джорджа за плечи. Джордж распахивает глаза, вглядывается в лицо брата, хватает его левую руку, переплетая пальцы, судорожно хватая ртом воздух, всхлипывает, обнимая Фреда все крепче и крепче, прижимает его, живого, родного, как можно ближе к себе. Фред ласково гладит Джи по шелковым рыжим волосам, непроизвольно начинает плакать сам. Они долго лежат в обнимку, успокаиваясь, пока не засыпают, вслушиваясь в постепенно замедляющийся стук двух бьющихся в унисон сердец. Картина вновь меняется и настоящий Джордж вздрагивает, понимая, что это за воспоминание. Они вдвоем в спальне в Хогвартсе — готовятся к предстоящему Святочному балу. Облачаясь в изящные мантии, посмеиваются над младшим братом, вспоминая его лицо, когда он увидел присланный ему заботливой матерью наряд. Джордж торопливо поправляет костюм перед зеркалом. Фред в накинутой на смокинг бархатной черной мантии, той самой, в которой были спрятаны флакон с пергаментом, тонкими бледными пальцами поглаживает золотые застежки, нервно оглядывается, будто боясь, что в комнате кто-то прячется, виновато улыбается в недоумении наблюдающему за ним через зеркало Джорджу и, коротко кивнув, будто решившись на что-то, подходит к брату сзади, обнимает за плечи, пару секунд любуется их отражением, а после разворачивает Джорджа к себе. — Я не знал, кого еще попросить, так что... Я же иду с Анджелиной... Хочу произвести впечатление... Но совсем не умею целоваться... — торопливо шепчет он, боясь заглянуть брату в глаза, и все крепче сжимает правой рукой его плечо. — Вот я и подумал, ты же мой брат, ты меня поймешь... И не будешь против... — Язык Фреда пробегает по обветренным губам, заставляя Джорджа, внимательно проследившего за его движением, покраснеть и тоже отвести глаза в сторону. Прекрасно понимая, о чем его пытается попросить брат, Джордж, в предвкушении, стыдясь собственных чувств и мыслей (а вдруг я окажусь недостаточно хорош для этого?), хватает Фреда за руку, переплетая пальцы, второй рукой за подбородок приподнимает его голову, заставляя небесно голубые глаза брата робко вглядеться в свои. Сжав губы, Джи пытается выдавить из себя приветливую улыбку и торопливо подмигивает, соглашаясь. Фред вздрагивает, затравленно оглядываясь, торопливо зарывается рукой в густые длинные волосы. Глаза в глаза, переплетая пальцы второй руки, медленно преодолевают разделяющее их расстояние, приоткрывая рты. В обоих глазах испуг, неуверенность, желание. Оба сердца учащенно бьются, как всегда, в унисон. Чуть дотронувшись губами до таких знакомых и таких чужих губ, отстраниться на пару секунд, завороженно оглядывая идеальные черты лица. Теряя голову от желания закрыть глаза и торопливо впиться в губы брата вновь, внимательно изучать, поглаживая языком, раздвигая губы, проникнуть внутрь, облизывая зубы, десны, переплетая языки. Руки разъединяются, слепо и жадно шарят по телу, забираясь под мантию, пиджак, рубашку, дальше. В голове взрывается салют, по телу растекается тепло, и, кажется, уже невозможно остановиться. Желание затмевает остальные мысли и чувства, и хочется вечно целовать, трогать, прижимать, изучать и любить. Но вот раздается стук в дверь, и они с трудом отстраняются друг от друга, судорожно хватая ртами воздух, вновь переплетают пальцы рук, опираются лбами друг другу на плечи и неловко смеются, скрывая друг от друга раскрасневшиеся от стыда и желания лица. Дверь открывается. Они быстро отпрыгивают друг от друга, но Фред так и не отпускает из левой руки правую руку брата. В проеме возникает Гарри, посмеивается, не замечая смущения близнецов. — Рон надел... Вы бы видели... Он там раскричался... Столько рюшек... — и, не в силах больше сдерживаться, Поттер рассмеялся в голос.