Твоя боль - моя

      — Чёрт, — шипит Стефан, опять чувствуя жжение в локтях. Ему только пять, а он уже привык ощущать чужую боль и почти не удивляется появлению синяков. Он видит взгляд матери, полный сочувствия и жалости, пока на его локтях появляются ссадины, начинающие кровоточить. — Мам, ну почему мы не можем делиться чем-то хорошим? Не обязательно ведь… чувствовать боль.       — Милый, у меня нет ответа на этот вопрос. Так сложилось, что иногда мы чувствуем боль наших соулмейтов или пишем на запястьях, порой даже получаем имена, поэтому остаётся лишь надеяться, что в скором времени вы встретитесь, — она прижимает к его левому локтю ватный диск, смоченный перекисью, и протирает ссадины, — и тогда всё прекратится.       Стефан надувает губы, давая ей обработать и правый локоть.       — Почему он всё время страдает?       — Не знаю, может быть, он неосторожный?       — Как только мы с ним встретимся, я заверну его в поролон.       Беверли смеётся и гладит Стефана по голове, надеясь, что его половинка не убьётся раньше, чем они встретятся.

***

      С тех пор как Стефану исполняется десять, он получает намного больше боли, чем раньше, в примеси с неприятными и отрицательными эмоциями. Соулмейт подхватывает вирус — Стефан валится с лихорадкой. Соулмейт ударяется до синяка — Стефан видит его в течении нескольких минут, пока он не расплывается на коже, пропадая совсем, если там ничего серьёзного. Если же что-то слишком болезненное, то от последствий страдают оба. Соулмейт мучается и грустит — Стефан проживает те же эмоции.       Единственное, что радует, так это то, что его соулмейт не боится трудностей, раз так часто влипает в неприятности, причиняющие боль не только физическую, но и душевную.       Стефан думает о второй половинке и мысленно просит прощения за сломанную руку в восемь лет и сломанный на ноге мизинец в девять. Неприятно быть на той стороне и получать увечья не по своей воле. Уж он-то об этом не понаслышке знает.       Стефан морщится и тихо шипит. Неужели его соулмейт не может взять выходной и отдохнуть? Он сидит в школе, пытаясь решить контрольную по математике, но ему не удаётся сосредоточиться, будто его соулмейт совсем взбесился, обжигая подушечки пальцев чуть ли не каждую минуту. Он смотрит на своего соседа Вилли, пишущего у себя на руке «привет» и получающего в ответ такой же «привет», и вздыхает. Почему он получил именно разделение боли и негатива, а не что-то приятное?       Он шипит опять, когда пальцы обжигает сильнее. Поднеся руку к глазам, он разглядывает уже исчезающие покраснения. Больше всего на свете Стефану хочется, чтобы его соулмейт не страдал хотя бы один день. Да и, в конце концов, надоело встречать косые взгляды одноклассников, стоит ему в сотый раз зашипеть, застонать или тяжело вздохнуть.       Но это было не в его власти.       — Эй, ты постоянно вздрагиваешь и шипишь. Всё в порядке? — шепчет Вилли.       Стефан мысленно стонет, ведь связь у Вилли сильно отличается от его, а он устал объяснять.       — Ну…       — Это его связь с соулмейтом, — фыркает рядом сидящий Билли. — Они разделяют физическую боль, а Стефан просто сопля, когда дело доходит до боли.       — Заткнись, Билли. Невозможно привыкнуть к чужой боли, — отвечает Стефан.       — Да ладно! Ты хоть знаешь, что произойдёт, когда вы встретитесь? — Вилли изображает поцелуй со своей рукой.       — Мама сказала, — Стефан хмурится, не обращая внимания на кривляние, — что всё незначительное пропадёт и мы будем обмениваться только сильными чувствами — хорошими и плохими. Но не может же быть всё хорошо? В конце концов, связь меняется из поколения в поколение, никто не может знать, что будет с нами.       — А ты пытался пообщаться с ним через… раны?       — Нет, мы не можем намеренно навредить себе, да и я сомневаюсь, что это нормально — резать на руках кровавые «приветы». Так что… просто жду. Судьба, вероятно, сделает всё за нас.       — Судьба… Боже, ты такой наивный, — фыркает Билли.       — Отстань, — отмахивается Стефан и немного краснеет.

***

      У Стефана болят руки. Такое ощущение, что он таскал что-то очень тяжёлое и колючее. Запястья сводит острыми судорогами, растекающимися до кистей и выше по предплечьям и плечам. Эта боль какая-то вымученная, тоскливая, уставшая, она не вызывает ничего, кроме мысли «Что же творится на той стороне?» и грустных вздохов.       Ему пятнадцать, а он всё ещё ждёт ответа от судьбы. Не страдая от внимания девушек и парней, Стефан, как бы то ни было, чувствует, что всё, что окружает его, не то, что надо. Потому что нет той поглощающей любви и тяги, расцветающей в душе полевыми ромашками, щекочущей зеленью и небесной теплотой, которая возможна только со своей половинкой. И чем больше времени проходит, тем жёстче и беспринципнее он становится.       В комнату заходит Донна с тёплой улыбкой на губах.       — Он снова…       — На этот раз у меня болят руки, — жалуется Стефан.       — Может, он решил качаться? Наращивает мышечную массу, — хихикает Донна, осторожно устраиваясь на краю кровати рядом с ним.       — Я уже думал об этом, — отмахивается Стефан. — Лучше расскажи… как себя чувствуешь? Чем занималась сегодня?       — Да ничего особенного. Вновь говорила с Дэвидом по связи. Он сейчас где-то в Марокко, путешествует с родителями. Пообещал приехать в Нью-Йорк через месяц. Видимо… мы скоро встретимся.       Стефан хочет порадоваться за сестру, но почему-то не может. Конечно, он любит её и понимает её радость — встреча со своей половинкой, мысленная связь, разговоры в головах, современная, чёрт возьми, телепатия. Это ведь прекрасно. И от этого становится тошно. И стыдно. Он завидует сестре и корит себя за то, что уродился таким: отдающим и принимающим боль.       — Не волнуйся, вы встретитесь, и всё будет хорошо, — шепчет Донна.       Стефан не реагирует. Хорошо будет, если он просто перестанет чувствовать себя ущербным и дальше.

***

      Декабрь девяносто первого очень холодный. Снежный и буйный. За бурей почти не видно прохожих, машин, и все кофейни закрылись. Погода сходит с ума, пока люди возвращаются с работы, надеясь скорее попасть домой, чтобы отогреть заледеневшие пальцы. Колючие снежинки больно бьют в раскрасневшееся лицо. Стефан плотнее запахивает пальто. Он хочет обмотать и шарф вокруг шеи, но что-то неожиданно сильно тянет в груди.       Чувство такое, словно из тебя хотят вынуть душу. Ему кажется, как нарастает в ушах — или голове — неистовый крик его соулмейта. Стефан замирает на месте у выхода из универа. По всему телу проходит волна дрожи, губы белеют, а веки тяжелеют. Что-то стряслось, что-то очень серьёзное.       Возможно, что-то страшное. Потеря, потеря, потеря — стучит в висках.       Внутри него без предупреждения разбивается вихрь чужого негатива, нестерпимой боли и отчаянного сожаления. Стефан буквально испытывает на себе весь спектр душевной тревоги своей половинки. Огромного труда ему стоит удержаться на ногах, чтобы не рухнуть в снег и не задохнуться. Воздуха не хватает, а всё белое превращается в чёрное. Он слепнет и задыхается, раздирая горло пальцами, а уже через секунду глотает слёзы.       Они бегут по щекам, сгоняя краску, обжигая солёной влагой, и застывают льдинками на ресницах, моментально превращая его в Кая.       Мальчик из сказки не чувствовал, а его сносит ураганом чужого. Вымывает собственные мысли и относит куда-то далеко, в сторону бушующей стихии океана, эхом, бьющим сквозь крик ударами волн.       Сердце давит и сжимает. Что-то сильно вцепляется в плоть, он ощущает острые когти болезненной потери, но не может найти этому объяснения. Его тошнит, ломает и коробит внутри агонией.       Такой боли не случалось. Ни разу.       Что-то очень плохое произошло на той стороне. Раньше Стефан никогда не плакал чужими слезами, едва не задыхаясь в истерике.       И боль была только внутри него, не снаружи.

***

      Стефан лучший студент в медицинском. Пятый год его обучения проходит без промахов, ни одной ошибки за всё время учёбы. Удача следует за ним по пятам, он словно крещён ею и носит на голове лавровый венец. Тщеславие и самоуверенность его лучшие друзья. Жёсткий взгляд, суровые слова и хмурость — это теперь он.       Стефан меняется. Стефан учится жить заново.       Ему двадцать пять, и месяц назад он потерял отца, мать и брата. Донна, что осталась с ним, больна, и помочь ей можно, только если продолжать быть самым лучшим. Самым уникальным. Самородком в гуще бездарных. И ему это удаётся, он стремится достигнуть высоты и не упасть только лишь для того, чтобы сохранить жизнь своей сестры, единственного родного человека.       Потери укрепляют дух, говорит он себе вечерами, сидя над учебниками. Боль мотивирует слабых, а сильных закаляет для следующего боя, говорит он себе, следя за движениями рук своего учителя в операционной. Сожаления лишь тормозят перед достижением цели, говорит он себе, шагая по библиотеке. Грусть лишает сил для «дальше», говорит он себе, смотря на фотографии погибших-ушедших-бросивших.       Рождённый в боли, принимающий боль, дарующий боль, у него не остаётся выхода, кроме как смириться со своим положением и уповать на судьбу и встречу со своим соулмейтом.       Последние полгода он почти не задумывается об этом. Тянущая и скребущая тоска, преследующая его после декабря девяносто первого, хоть и ощутима, но уже не причиняет той острой боли, от которой хочется повеситься.       Наверняка, когда он узнал о гибели матери, отца и брата, то отослал своей половинке сгусток дичайших эмоций, способных удавить. То была чистейшая ярость и нежелание мириться с реальностью, но сейчас всё поутихло.       И эта тоска, он даже не понимает, кому она принадлежит. Его ли сердце болит, соулмейта или их сердца обожжены болью на двоих?       Стефан старается жить дальше. Стефан учится. Стефан не сдаётся.       Судьба хоть и сука, но всё получится. Он спасёт свою сестру и встретит половинку себя, чтобы больше не делиться болью, а отдать то хорошее, что пока ещё живо в нём и тянется к свету.

***

      Слёзы тугим комком оседают в горле. Осень чертит золотом по влажной земле, собирая листья в маленькие игривые воронки. Ветер тревожит венки, поувядшие от прохлады лилии и огонёк свечи на могиле Донны Стрэндж, а чёрный траурный костюм Стефану очень к лицу.       Ему тридцать, и он убил свою сестру. То, что творится в душе, похоже на расколовшийся на части айсберг. Осколки острого льда царапают изнутри, причиняя обжигающую боль. Он чувствует её как свою любимую, лелеет и гладит, не в силах отпустить и простить себя за ошибку. Шанса вырваться уже нет. Чувствует ли соулмейт, как ему плохо? Больно? Одиноко?       Быть на той стороне, мягко говоря, хреново. Но хуже всего то, что ты можешь разделить эту боль, даже не видя глаз, которые так нужны в моменты потери и сильнейших потрясений, какие жизнь подносит тебе в цветастой обёртке.       — Ты справишься, — говорит Вилли, оставляя на могиле Донны две розы.       — У меня нет выбора, — шепчет себе под нос Стефан.       Вилли кивает и оставляет его одного, уводя за собой Билли и других, пришедших почтить память Донны.       Стефан закрывает глаза. Его улыбчивый ангел. Каштановые волосы, бледная кожа, тонкие запястья и живые глаза. Светлая, чистая, тёплая, словно вода. Обволакивающая, нежная и ласковая.       Стефан теряет и её, отпуская теперь насовсем. Болеть будет, но у него нет выбора. И если это его судьба, то стоит сжать кулаки и идти дальше.

***

      Жарко. Стефан чувствует удушающую, совсем не майскую жару всем телом.       Спальня, пентхаус, за панорамными окнами непроглядная темнота, лишь мерцающие огни. Рекламные вывески. Тишина. Тихо, как в другом измерении, где нет ни единой живой души. Где не раздастся шумный вздох. Где не скажут желанным голосом «привет», и он поймёт, для чего живёт. На воде расплываются бесконечные круги, которые не ведут к новой отправной точке, сны опостылели, мечты надоели. Пустота и тишина. Его удел.       Он в липком поту, простыни липнут к коже, лежит в кровати, выдернутый из сна чем-то тревожным. Резкий удар в грудину и режущая боль — это так реально, боже, боже ты мой, словно кто-то пытается проникнуть внутрь, разрезая плоть и расширителем держа рёбра. Руки от кистей до плеч ошпаривает, словно осколками стекла, взрезающими плоть до мяса.       Но это не его боль. Совсем нет. Снова это потрясение, и всё, что имело цвета, вдруг становится чёрным, как если бы его соулмейт упал в обморок от болевого шока. Согласно познаниям в медицине, это действительно произошло, и Стефан сжимает зубы и громко стонет.       Он не может помочь, защитить, спасти и ругается про себя, коря проклятую судьбу, что до сих пор мучает их. В груди колет. Близко. Очень близко. Он поднимает руку, накрывая ладонью неистово бьющееся сердце, будто ему ничего не препятствует. Сердце соулмейта? Его сердце?       Можно сжать пальцы и раздавить. Галлюцинации, сон, альтернативная реальность? Он умер? Что происходит?       Вдох и выдох. Пот струится по вискам, горячит и без того распалённую кожу. У Стефана болит буквально всё. Авария? Падение? Он останется жив?       Ответы неизвестны. Но грудь снова прошибает спазмом. Удар приходится точно в центр, раскрывающий, обезоруживающий, такой стремительный, что выдох получается шумным, а вот вдохнуть уже не выходит. Глаза закатываются, ноги сводит судорогой, и Стефан падает ниже и ниже, отправляясь куда-то туда, где сейчас страдает его половинка.

***

      У Стефана божественные руки. Красивые узкие кисти, длинные и тонкие пальцы. Они никогда не дрожат. Он никогда не травмирует их. Он не позволяет себе такое кощунство по отношению к своему главному инструменту. Он заботится о них, смазывая кремом утром, днём и вечером. Он делает пальцевую гимнастику. Он занимается с килограммовыми гантелями в свободную минуту. Он бережёт их как свою зеницу.       У Стефана божественные руки. Этими руками он спасает людей, в то время как его соулмейт постоянно обжигается, режется, ударяется. Соулмейт совершенно не следит за своими руками. В чём причина такого легкомысленного поведения, Стефан не ведает, но на протяжении сорока лет это становится навязчивой идеей — узнать правду.       Он думает об этом каждый день.       Гадает, размышляет. Позволит ли соулмейт касаться ладоней? Позволит ли целовать пальцы? Позволит ли держать себя за руку? Что будет, когда они встретятся? Их охватит волной любви? От затылка к пяткам проскочит искра?       Или к тому времени, когда они встретятся, от обоих ничего не останется?       Стефана эта мысль не утешает. Он смотрит на свои руки, прежде чем помыть их в рабочей раковине и отправиться в медпункт.       Вода бежит по пальцам, обнимая их и поглаживая, обволакивая безумной стихией, но сейчас усмирённой, приручённой и ласковой. Бывает ли так, что половинки не встречаются? Всю жизнь они испытывают самую страшную боль друг друга и проходят мимо, не бросив и короткого взгляда? Такое случается, думает Стефан, смотря за скользящей в водосток водой.       Быстрая. Его соулмейт похож на воду и огонь. Они словно сплетаются в одну линию. Как каштановая коса Донны, которую он заплетал ей лет в десять. Ни к чему не приводящая рефлексия.       Он морщится, выключает воду и аккуратно стирает влагу с кожи. Да, он сумасшедший, раз до сих пор ждёт встречи. Да, он терпелив, если по сей день надеется услышать голос и почувствовать прикосновения.       Всё очевидно. Шанс на встречу равен один к миллиону.       Нью-Йорк огромный, а он и его половинка — маленькие.       Стефан вздыхает. Смотрит на себя в зеркало и чувствует нарастающую тревогу. Он выходит из уборной и, проходя мимо приёмной, видит по телевизору репортаж с места нападения пришельцев. Читаури, кажется.       — …миллиардер Тони Старк, владелец крупной компании Старк Индастриз, совершает невообразимое. — На заднем плане кто-то кричит: «Железный Человек не выживет!» — и диктор продолжает: — Он ныряет в червоточину, унося от Манхэттена ядерную… — Что-то толкает диктора, и эфир обрывается.       Проходящая мимо Кристина качает головой. В её глазах ужас.       — Пострадавших десятки, и все к нам…       Но Стефан её не слышит, он словно в замедленной съёмке падает в затягивающую и смыкающуюся перед глазами темноту.

***

      После аварии и потери своего божественного «инструмента» в жизни Стефана всё меняется. Он забывает о судьбе и ищет спасения для себя. Мысли о связи с половинкой отходят на второй план, кроме мыслей о той скребущей внутри тоске, которая с ним срослась и стала ему подругой.       Он теперь не просто человек. Он… волшебник. Маг. Это слово сокрушает его своей силой, властью и мощью. Несмотря на прошлые ошибки, он вновь наступает на грабли, будучи слишком уверенным в себе. Старейшина, Мордо, Кицилий, и все по кругу, без права на выход без потерь. Их, кажется, было слишком много, но судьба бессердечна.       Она обрекает его на новые муки одиночества.       К чёрту силу и власть, если он не может найти то единственное, что ему необходимо. Чужие руки, глаза и губы.       Мужчина. Он знал это так же чётко, как то, сколько ему чёртовых лет. Он знал его. Видел в толпе. Чувствовал. Падал за ним в темноту, делил себя и своё сокровенное пополам, не говоря ни слова, не даря взглядов и не покрывая прикосновениями своих искалеченных рук. Он был бессилен здесь.       Он мог изменить время, поставив под удар всё живое. Мог создать иллюзию, возвращая красоту своих рук, но не давая им прежней силы. Мог обмануть себя, сказав: «Я устал ждать». Мог. Он способен теперь на всё.       Но это не имеет смысла.       Не имеет смысла до тех пор, пока не появляются новости о Заковианском договоре. Потом как-то всё резко меняется, и, сидя здесь, в своём Санктум Санкторум, попрощавшись наконец с Тором, он закрывает глаза и обращается к самому себе, проникая своей магией в самые укромные уголки. В нём осталось ещё чистое и светлое, чем можно поделиться.       Но…       Ощущение опасности слишком близко. Он знает, что в опасности его соулмейт, но ничего не может сделать. Весь день он гонит от себя эти мысли, вплоть до того момента, пока в районе солнечного сплетения не колет вновь. Эта боль старая, потревоженная спустя столько времени. Холод бежит от пальцев рук до затылка, отталкивается и мчится по позвоночнику вниз.       Стефан поднимается, а потом резко падает на колени. Он дезориентирован, его руки, ноги и тело не слушаются, он слышит далёкое: «Он убил мою маму!» — и морщится.       Это впервые. Впервые он ловит отголосок мысли или фразы. Чужой голос принадлежит мужчине. Он рычит, как загнанный в ловушку дикий зверь. Не обуздать и не покорить. Нельзя его силой, нельзя. Он кусается. Противится. Борется. Стефан чувствует каждой клеточкой своего тела его внутреннюю силу, увядающую с каждой секундой. Он сдаётся под усталостью, накопленной за столько лет. Он сдаётся, но не опускает руки.       Победить — значит отступить. Его соулмейт в опасности. Он близок к грани жизни и смерти. К этой тонкой полоске «можно-нельзя». Он разобьётся!       В лёгких скручивается страх, сердце стучит дробью, а пальцы сжимаются.       Дрожат они теперь всегда. Но в этот раз тремор куда сильнее.       Стефан чувствует удары, без взглядов определяя наличие синяков на своём теле, и заваливается на бок.       Тёмные пьянящие глаза смотрят с отчаянием. Стефан видит их так, будто стоит напротив. Но он — не он. Он кто-то другой, кто занёс руки и хочет нанести последний, решающий удар.       Тихо. Так тихо.       И разрезающее в тишине: «Помоги!»

***

      База Мстителей — это маленький военный городок. Здесь сотни людей. Сотни незнакомых лиц. Сотни и тысячи слов. Знаков. Посланий. Здесь безумная энергия, сплетающаяся в одно целое. Это место определённо подходит Тони Старку. Стефан думает, что ему здесь комфортно. Он чувствует лёгкую дрожь внутри, будто всенарастающую звуковую волну, и смотрит на дверь.       Вступить в Мстители наверняка самая глупая идея за последние лет пятнадцать. Но Стефан не хочет жалеть.       Дверь открывается, секретарь говорит, что мистер Старк готов принять его, и Стефан встаёт с удобного стула.       Он заходит в кабинет, окидывает взглядом незнакомую обстановку, и Тони поднимает глаза от ножа для писем, случайно срезая кожу с указательного пальца, выдыхая тихое: «Чёрт…»       Стефан смотрит на свою руку, стирает капельку крови и поднимает взгляд.       Мир вдруг становится чётким. Тёмные глаза. Близко. Так близко.       Тони смотрит на него с едва заметным удивлением, а потом тяжело выдыхает, будто выпуская всё накопившееся за сорок пять лет.       — Это ты, — беззвучно говорит он.       И Стефан твёрдо кивает, понимая наконец, почему его соулмейт настолько не заботится о своих руках, почему его соулмейту настолько чужд инстинкт самосохранения и почему им на двоих было так больно с болью друг друга.

***

      Тишина в Башне — удивительное явление. Стефан думает, что здесь ему нравится даже больше, чем в Санктум Санторум. Он улыбается в темноте и поворачивается на бок. Его встречает сонный взгляд тёмных глаз и мягкая улыбка. В этой улыбке — счастье, которое стучится теплом в грудь.       — Ты снова возиться удумал? — шепчет Тони, протягивая ему ладонь.       У Тони жёсткие руки. Рисунок с подушечек пальцев почти стёрся от постоянной работы в мастерских. Холмики покрыты старыми огрубевшими мозолями. А линии чёткие-чёткие, словно их вырезали по дереву.       Там есть и линия, принадлежащая ему. Длинная, бесконечно длинная.       Стефан подносит ладонь к губам и коротко целует каждый палец. Его собственные руки дрожат, и, как бы он ни хотел, они так и будут дрожать, пока он не обуздает силу внутри себя и не излечится изнутри, а не снаружи.       — Ты знаешь, мы можем повозиться и вместе, — ухмыляется Стефан, притягивая Тони ближе к себе. — Это тебя устроит?       — Меня устроит, если ты прекратишь болтать и перейдёшь уже к делу.       Стефан смеётся, и этот смех в темноте спальни, где всё слишком лично, только для двоих, звучит как новое начало, где боль и счастье будут разделены как и прежде, но теперь рука об руку и глаза в глаза.