По битому солнцу

But I'm weak, and what's wrong with that? Но я слабак, что с того? Boy, oh boy I love it when I fall for that Боже, как мне нравится, когда я западаю на кого-то

(AJR — weak).

      Зрачки хватают темноту. В прохладном стекле плещется Rémy Martin, отдаваясь горечью на языке и в горле.       Он всё думает, что нуждается. Нуждается в ком-то важном. И эта мысль выжигает в душе холодом и тихим навязчивым шёпотом.       Он думает, что приступ начнется снова и тогда он не сможет сохранять свой разум в ясности. Начнет задыхаться, расплескав из бокала коньяк. Будет падать всё ниже и ниже, где почти также темно как в его душе, куда свет не попадает. Словно самое глубокое место в океане, докуда золотым лучам не дотянуться, где обитают демоны и они умеют плавать, сколько их не топи в алкоголе и затяжных ливнях.       Он может позвонить Пеппер. Она поймет. Всегда понимает и делает такое лицо, будто чувствует всю его боль. В её льняных волосах путаются медные лучи, и он улыбается. Её улыбка отражает чистоту души, и он готов поклясться, что само солнце забирается к нему в постель. Греет его своим теплом, и он пьет без остатка, потому что хочет чувствовать это тепло внутри себя. Хочет изгнать въевшийся под кожу холод. Он так хочет вновь чувствовать себя цельным.       Но она исчезает в туманных тропинках перед домом, стуча высокими каблуками и наполняя пустую квартиру подобием шума. Оставляет после себя только сладкий привкус лимонного сорбета на его губах и горящее, от жара её рук, прикосновение на его щеке.       Он улыбается, потому что это приятные воспоминания. Пеппер не приходит уже неделю, и Тони знает, что она занята. Поэтому не звонит и не пишет. Не хочет мешать и не хочет её без надобности беспокоить. Он лучше откроет новую бутылочку шотландского и сядет в пустое кресло, в пустой комнате и будет смотреть в пустоту.       Его руки мелко трясутся, когда он тянется за мобильным и когда набирает знакомые, но уже почти незнакомые цифры. Роняет бокал с коньяком на пол, который с тихим звоном откалывает от себя прозрачный кусочек стекла и выплескивает наружу янтарные капли. Крепко выругивается, но остается сидеть, услышав гудки, и сердце несколько ускоряет свой ритм.       Он торопится услышать это, потирая разгоревшиеся веки пальцами: — Алло? — до боли в сердце знакомый, немного сонный и хриплый голос.       Тони чувствует радостный, почти болезненный вздох, срывающийся с его губ. — Детка, привет, это я. Прости, что тебя разбудил. — Папа? Папа, что с твоим голосом? Почему ты звонишь так рано? Что-то случилось? Тебе опять плохо? — собеседница закидывает его вопросами, и он слышит как она суетится на той конце трубки. — Лула, милая, со мной всё в порядке, — он говорит совсем не то, и она это слышит. Интонация его выдает, слишком липовая и напускная. Её не обмануть. И он, с какой-то давно забытой нежностью, понимает, что очень скучал. — Можешь не лгать, пап, — слышен вздох и надтреснувшая спокойность в голосе. — Хочешь, я могу приехать и мы опять поговорим? Ты звонил Пеппер?       Тони рвано вздыхает, поднимаясь с кресла. Босые ступни скользят по разлитому алкоголю, а руки тянутся к лицу, и он давит на переносицу, чувствуя себя чужим в своем теле.       Тишина непривычно давит. Свет привычно заливается через зрачки и золотит пылью воспоминания. Тони глубоко дышит, кивает сам себе, пытаясь собрать воедино фразу, которую хотел сказать. — Я просто хотел услышать твой голос. Так давно не звонил. — Не страшно, пап, — отзывается девушка. — Хочешь, я могу вызвать такси и приехать к тебе прямо сейчас. Пап?       Под плотно сжатыми веками бегут солнечные круги. Он почти слышит, как его просьба рвется из него хриплыми словами и солёными буквами.       «Я нуждаюсь в тебе».       Но Тони говорит совсем другое, размыкая глаза и облизывая горькие губы: — Нет, Лула. Нет необходимости пугать твою мать. Просто поговори со мной, — просит он, почти улыбаясь, когда Лула фырчит при следующем вопросе: — Как дела в школе? — Ничего интересного. Мама шьёт мне платье на выпускной. Истыкала меня иголками, клянётся, что не специально. Я ей, конечно, верю, — «верю» звучит с неприкрытым сарказмом, и Тони хмыкает, поднимая с пола бутылку Rémy Martin. Наполовину пустую. Ставит её на тумбу и оглядывает комнату в полумраке. — Даже профессионалы иногда лажают, — с чувством пустоты говорит Тони, но к его огромнейшему счастью, Лула не замечает этого. — Знаешь, меня пригласил один парень. Он настоящий придурок, но выбора у меня нет. Никто не спешит приглашать чудачку на этот придурочный бал, таких не любят. — Я люблю чудаков! — возражает Тони, слушая бормотание дочери. — И я этому рада, — с улыбкой в голосе отвечает она и замолкает. А затем резко переводит тему, меняя интонацию голоса, и у Тони щемит сердце. — Ты так редко появляешься. Это дает много поводов для беспокойства. — Не стоит, Лула, — сухие слова царапают горло, и он сам удивляется этому. — Поверь мне, не стоит за меня беспокоиться. Всё отлично. — Может, ты завел себе другого ребенка и теперь навещаешь его? — она говорит это в шутку, и Тони знает, но почему-то резко вспоминается Питер Паркер. Этот неугомонный красно-синий вихрь, состоящий из проблем, неловкости и, о, проблем.       Тони с чувством стыда понимает, что в последнее время действительно уделял Питеру больше должного внимания. Беспокоился за мальчишку, как за родную кровь. Давал уроки мудрости, как настоящий отец. И готов был даже всыпать за его чертову безответственность.       Мысль назойливо скользит где-то под распахнутыми ребрами, и Тони уверен, что это отчаяние, а не здравомыслие. Ему правда нужно отвлечься. Ему нужно.       Остекленевший взгляд мечется по комнате. Он думает только пару секунд и спрашивает: — Что на счет каникул? Есть планы? — Никаких, — безропотно отвечает его собеседница.       Он слегка улыбается своим мыслям и вновь говорит: — Как думаешь, на «Зелёных бухтах» до сих пор продают фруктовое мороженое?

* * *

      Тётя Мэй всегда говорит, что доверяет Питеру. Но уговорить её было трудно, без дара убеждения и капельки обаяния (или наоборот) Старка не обошлось. Она всегда очень беспокоится, потому что это же Питер и не беспокоиться тут нельзя. Тётя Мэй очень любит своего племянника и понять её можно.       Но это Не просто каникулы. Это — каникулы у мистера Старка.       И Питер рад. Нет, не так.       Питер абсолютно счастлив, получив такую возможность. Он весь лучится, когда за ним заезжает Хэппи. Не может сдержать дурацкую улыбку, даже когда прощается с грустной тётей Мэй, у которой глаза красные и улыбка такая вымученная. Питеру больно, но он улыбается как идиот.       Больно Мэй — больно ему.       Машина отъезжает, и Питер видит маленькую фигурку тёти, которая машет ему тонкими пальцами и вытирает влагу с глаз. Она будто окутана тускло-зелёной дымкой грусти и меланхолии, и порывы воздуха, от проезжающих машин, развивают её длинные волосы.       Они не увидятся долго, и это так беспокоит Мэй. Но для Питера это такая возможность вырваться из бархатной заботы и надоевших улиц. Ему стыдно, но это длится только пару минут, а затем Питер начинает отвлекать себя, пытаясь разговорить недовольного Хэппи. Так продолжается недолго, потому что Хэппи говорить совсем не хочет и очень даже мягко — Ты замолкаешь хоть иногда? Голова от тебя болит. Почитай фанфики на тамблере или что ты там делаешь. — заставляет Питера умолкнуть и сидеть тихо, но беспокойно ёрзая всю дорогу.       Питер замечает океан задолго до въезда в «Зеленые бухты».       Бесконечно синяя и бушующая полоса вдоль миндального берега; разлетающийся прозрачными брызгами и пенящейся толщей воды; обрушивающийся на тёмные камни скал.       Парень расслабленно глядит на лазурно-синюю неутомимость, которая напоминает ему всю его жизнь. И ему хочется уйти в океан с головой, раствориться в соленой глубине хотя бы ненадолго, лишь бы ощутить мир по-новому.       Он глядит сквозь стекло автомобиля на непривычно яркие и, что самое главное, приятные и живые цвета. «Зеленые бухты» это не просто название. Оно говорит само за себя, и Питер восторженно ухватывает зрачками, скользящие дома перед тротуаром.       Домики цвета топлёного молока, мятной зелени и брызг отгорающего заката, утопают в малахитовых кустах растений. Легкость и простота в каждом фонарном столбе, шиферной крыше, цвета спелой вишни, и деревянных верандах, окружённых теплым янтарным светом. Всё цветет и млеет под лучами лимонадного солнца. Словно этот крошечный коттеджный городок состоит только из сладких конфетных оттенков и тут всегда тепло, и пахнет летом.       И Питер это чувствует. Как лето пробирается к нему под майку тёплым запахом мятного лимонада и солёным бризом. Как солнечные лучи лижут его бледное лицо, зацеловывая его щеки, отчего они розовеют. Он с опозданием понимает, что лето, наконец-то, пришло, и он ощущает его всей душой нараспашку, не боясь столкновений с тяжёлым, но понимающим взглядом Хэппи.       Губы пощипывает, и Питер вновь их облизывает. Трёт вспотевшие ладони о грубые выцветшие джинсы, хватая рюкзак с сиденья. С восхищенным вау, вываливается из душного автомобиля, впитывая своим медовым взглядом округу.       И ему нравится. Очень нравится.       Кончики пальцев покалывает от клокочущего восторга, отдающегося привкусом кока-колы на языке и ароматом диких роз. Питер не знает куда себя деть. Неловко трется возле машины, поглядывая на Хэппи, выгружающего его багаж, и снова переводя взгляд на дом.       Он не знает, можно ли ему идти без Хэппи. Словно, если он сделает шаг вперед ему оторвет ноги на мине, зарытой где-то под голубовато-серым гравием. И Питер стоит, тяжело дыша и чувствуя вспотевшим затылком взгляд Хэппи. — Ты приехал постоять перед домом? Пошли, — язвит Хоган, недовольный из-за жары и заторможенностью Паркера.       Дом напоминает те, что Питер видел, но другой, и парню кажется, что у Тони Старка должен быть дом, совершенно отличающийся от других. Весь такой серебристо-молочный, с панорамными окнами, белыми, почти стерильными стенами и с сортиром, на котором можно хоть в космос слетать, хоть звонить с него, лишь бы покруче и поудобнее.       Но коттедж вполне обычный, напоминающий больше дом где-нибудь на берегу Северного моря в Норвегии, который с утра застилает молочный туман, а позже по его прозрачным стеклам бьёт дождь, придавая тому ещё больше загадочности и уюта. В «Зелёных бухтах» он выглядит органично и очень отличительно от других. Может дело в цвете или это потому, что он принадлежит Энтони Старку.       Окружённый изумрудным газоном, растительностью и невысоким тускло-розовым деревянным забором. Окрашенный в цвет жимолости и лимонно-кремового. С большими окнами, впускающими целые галлоны света, и с неоново-морковной парадной дверью.       Питеру вдруг приходит мысль, будто он очутился в херовом Диснеевском мультфильме.       (плавящийся от жары мозг и не такое придумает).       Хэппи давит на кнопку звонка, пока Питер рассматривает веранду, опутанную виноградной лозой.       Дверь распахивается. Питер ожидает увидеть в дверном проеме мистера Старка. Но видит её.       Матово-белая, в своем шифоновом платье до колена. Изумленная и растерянная, но улыбающаяся гостям. Карамельно-карие глаза с вкраплениями расплавленного золота на радужке цепляют Питера, улыбка становится напряженнее, а взгляд осмысленнее и тяжелее.       Питер смотрит на спокойно проходящего в дом Хэппи, когда неизвестная Паркеру девчонка отходит в сторону, здороваясь с мужчиной привычно, даже с искренней улыбкой. А Питера одаривает цепким взглядом и острым разлетом тёмных ресниц. Парень почти ощущает всю пронзительность её глаз, и левая щека горит от взгляда этой незнакомки, которая норовит залезть ему под кожу. — Привет, — наконец говорит Паркер, пытаясь выглядеть немного увереннее. — Я Питер. — Привет, Питер. Я Лула, — настороженно отвечает ему девушка. Не улыбаясь. Ни намека на дружелюбность. И Питера это несколько задевает и удивляет. Но больше всего его интересует один вопрос: что это за Лула и кто она такая? — Мне пора. Не выносите Тони мозг. Он не привык воспитывать двоих сразу, — Хэппи смотрит на каждого по очереди, вызывая у Питера недоумение, а у Лулы только кивок головы и полуулыбку. — До свидания, Хэппи, — прощается Лула, закрывая за мужчиной дверь и возвращая всё внимание Питеру.       Паркер так и стоит возле парадной, растерянно оглядываясь, ища помощи в окружном пространстве. Ему хочется найти мистера Старка и спросить вы пошутили, мистер Старк? это всё очередной тест? Но Питер вдруг понимает, что теряет что-то важное. Он смотрит вокруг, пытаясь разобраться в чём причина его неожиданного озарения и растерянности. Это «что-то» царапает ему острым сколом мысли мозг, и Питер тяжело вздыхает, вновь встречаясь с карамельным взглядом Лулы.       Девушка стоит тихо. Выжидает или набирается смелости. Питер понять не может, точно также и то, что совершенно не в силах прочесть её взгляд. — Чем же ты так отличился, Питер, что отец решил тебя на каникулы позвать?       Парню будто отвешивают пощечину. Такой резкий, почти реальный звук шлепка кожи и даже щека фантомно горит. Он смотрит на девушку широко распахнув глаза и вдруг всё-всё понимает.       Её взгляд. Этот её чертов взгляд. Пробирающийся чуть ли не под кожу и так напоминающий взгляд мистера Старка.       Фраза сужается до одного слова «отец» и крутится-крутится у Питера в голове, как заевшая виниловая пластинка.       Отец. Отец. Отец...       Питер не может понять, как Старку удалось скрыть её. Живого и вполне реального, а еще очень заметного человека от глаз и слуха других. Никогда он не слышал о детях Тони Старка.       («у Старка ребенок? давайте что-то правдоподобнее!» — если бы о ней узнали.       или       «нагулял, распутник. оно и понятно»).       И Питер молчит, потому что не знает что ответить и вопрос Лулы звучит как обвинение, а не живой интерес к нему. — Ты его любимчик? Кексы печешь? Может, вышиваешь? Что в тебе такого, Питер? — снова спрашивает она, игнорируя реакцию парня. — Эй!       Питер вздрагивает, облизывает губы, и кивает, не зная чему. — Я не любимчик, — выдавливает Паркер. — Тогда что ты тут делаешь? Хочешь, чтобы папа тебе с поступлением помог? — Нет, вовсе нет. — Мой отец не Анджелина Джоли и усыновлять всяких не будет. Ему меня вполне хватит и вообще очень обидно, что он даже не предупредил о твоём приезде, — говорит Лула. Питер видит, что она растеряна и огорчена. Но успокаивать её у него нет ни малейшего желания. А вот желание сбежать подальше — есть. — Питер! Рад тебя видеть! Уже подружились? Слышал, вы тут что-то бурно обсуждали, — Старк хлопает Питера по плечу, и Паркер облегченно выдыхает, но Лула по-прежнему раздирает взглядом его несчастное и бледное лицо. — Только не говори, что это ещё один твой внебрачный ребенок, — недовольным тоном говорит Лула, кивая на Питера.       Старк улыбается и смотрит на Паркера, у которого рука прилипла к лямке рюкзака и губы стали ярко-малиновыми. — Лула, не груби нашему гостю. Питер будет тут все каникулы. Он стажируется у меня. У него большой потенциал. — О, серьезно. Поздравляю, Питер! Это означает, что он вытянул выигрышный билет, выезжая за счет Тони Старка с возможностью на поступление в престижный ВУЗ, — колко замечает Лула, улыбаясь Паркеру. Неестественно, конечно. — Это вовсе не так. Мистер Старк совсем не... Почему ты вообще меня обвиняешь? — спрашивает Питер, чувствуя себя вмиг раздраженным, брошенным ему обвинением. — Не люблю ребят, которые подлизываются к моему отцу. — Очень предвзято. Ты ведь совсем со мной не знакома, — возмущается Паркер, забывая о Старке, который наблюдает за подростками, не скрывая интереса. Забавно всё это. — Знакома, уже как пять минут и могу с легкостью судить тебя. Ты мне не нравишься, Питер, — Лула режет с плеча. Со всего размаху.       Питер немного не понимает, что точно не могло ей в нём понравиться. Какова причина её агрессии к нему. Неужели, Лула так расстроилась, потому что теперь их каникулы будут проходить втроем?       Он не очень разбирается в девчонках. Но точно разбирается в себе и Питер может с точностью сказать, что это его задело. Просто задело и всё. — Так, ладно. Разошлись по разным углам, — Старк встает между подростками, приподнимая руки, будто они могут затеять драку. — Нам тут ещё два месяца кутить. Поэтому будьте так добры, юная леди, извинитесь перед нашим гостем.       Лула вскидывает бровь, делая такой взгляд, будто отец её предал. А Питер чувствует огромное уважение и благодарность к мистеру Старку. — Лула, я серьёзно, нельзя начинать так новые знакомства. Питер правда стажируется у меня и я обещал ему стипендию в любом университете мира, и для этого есть много причин. Давай не будем начинать всё ссор, это как-то... не по-твоему, — в голосе Старка укор, и он искренне не понимает, отчего дочь так негодует.       Питер смотрит на Лулу, которая опустив голову глядит в пол. Ему становится неловко, что Старк ругает свою дочь в его присутствии. Не успел приехать, как стал причиной конфликта. Очень мило, Питер. — Мне очень жаль, Питер. Я приношу свои извинения, — и слышится это вполне искренне. Лула слегка улыбается Питеру и ловит его, всего на секунду, смешанный взгляд. — Всё в порядке, — Питер улыбается в ответ, веря в то, что конфликт исчерпан. — Чудесно! Вот мы все и подружились, — слишком радостно произносит Старк, кладя одну руку на плечо Питера, другую на плечо Лулы. — Может, лимонада?

* * *

      Она делает вид, будто потеряла интерес к Питеру и не участвует в разговоре отца и Паркера. Чувствует режущий взгляд Старка на своих запястьях, держа в руках телефон и прикрываясь им, словно щитом. Отец недоволен, и ей даже не надо догадываться почему.       Лула признаёт, что была груба по отношению к Питеру. Повела себя с ним неделикатно, начиная обвинять сходу, даже толком не разобравшись. Но она не давала отчет своим мыслям и своим действия, начиная не с дружбы и жвачки, а полным подавлением парня.       Теперь Лула Ислер (Старк) такая, какой ей быть совсем не хотелось. Грубая, недоверчивая, немного заносчивая, но прежняя лишь для родных ей людей. Сшитая из лоскутов беззвёздной берлинской лазури, режущая одним взглядом, хранящая пасмурную осень в полых костях и дышащая мятным снегом.       У неё не было выбора. Либо прогибаешься под других, ампутируя настоящее «я». Либо становишься одним из тех, которые зовутся «безымянные». Либо отклеиваешь стикерный ярлык, оставаясь собой, но страдая от пристально-едкого внимания «золотых».       Новая школа быстро научила её как относиться к людям с глубокой неприязнью. Особенно к незнакомым. Особенно к парням.       За целый год, который впору бы назвать скверным, Луле так и не удалось заживить на своем теле раны, оставленные от хлестких оскорблений и чистой, выедающей ненависти.       Стеклянно-бетонный Манхеттен душит её своими насмешками и горькими, остывающими на щеках, слезами.       Там всё давит на неё, заставляя прогибать спину, падать в грязь, дышать пеплом, лишь бы угодить кому-то. Лишь бы не терять лица, оставаясь безупречной, с не красными от полночных дум глазами и с необгрызанным маникюром за сто долларов.       Там всё фальшивое и стеклянное, оседающее на корне языка едким запахом бензина.       Там люди швыряются зелёными «бенджаминами», сворачивая их в тугие трубочки и занюхивая снежный кокс.       Там люди пьют шампанское из хрусталя, которые стоят чуть больше годовой зарплаты среднестатистического нью-йоркца.       Там «золотая молодежь» с платиновыми кредитками и взглядом я богат, мне можно абсолютно всё.       Там совершенно не её.       Но там её дом. Там её мать и отчим, у которых не возникает никаких проблем с этой долбанной, прогнившей манхеттенской прослойкой «золотых». К которым относится её семья, её биологический отец и вся её жизнь.       У Лулы взгляд потухший от болезни. Она болеет вечной осенью и просьбами для отца звонить ей хотя бы раз в два месяца. У неё частая инсомния и одна песня на повторе в наушниках. Невозможная тяга напиться до беспамятства хотя бы раз. Застылое чувство вины, в солёной влаге глаз. А ещё дикая ненависть к парням, обусловленная дерьмовым учебным годом.       (что не помешало ей пойти с настоящим придурком на бал, разбить ему губу и сбежать с выпускного, прихрамывая на сломанном каблуке).       В «Зелёных бухтах» тихо и в её голове тоже. Она может здесь спать, не стирая с потолка взглядом штукатурку. Может здесь есть, не проталкивая еду комьями в глотку.       Тут царит полная гармония и безмятежность, и даже раны затягиваются быстрее. Нет здесь этой смазанности линий и суеты, граничащей с бешено горящим неоном шатких вывесок.       Тут ей идеально. Независимо от времени года. Независимо от возраста. Потому что всегда так было, приезжая сюда, она чувствовала себя в несколько сотен раз свободнее и счастливее.       Лула бы никогда не подумала, что отец так её подставит. Пригласил какого-то парня к ним на каникулы, не предупредив, не намекнув, не сказав совсем ничего. Это расценивается как предательство, как херов нож в спину от родного отца.       Но Лула не говорит Старку о своем недовольстве не потому что боится его гнева, а потому что понимает.       Питер отцу нужен.       Он для него как сын, которого никогда у Старка не будет. Как сын, который разбирается в том, что касается её гениального отца. Именно это они и обсуждают, сидя перед Лулой, как две невероятные искры, разгорающихся при каждом слове. Она может поспорить, что выглядит также, когда говорит о волнующих её вещах.       И. Да. Это её задевает.       Но задевает куда больше — это улыбки Паркера, обращённые её отцу.       Потому что Питер улыбается так, будто родился для этого. Будто создан, чтобы улыбаться вот так, как, чёрт возьми, портативное солнышко.       Луле на пару секунд кажется, если отразить улыбку Питера в карманном зеркальце, у неё будет свое портативное солнце. Своё личное, греющее её карман.       Злость проявляет себя в холодеющих кончиках пальцев и заиневших от ледяной ненависти ресницах. Её губы плотно сжимаются; взгляд отца больше не жжёт кожу, он отвлечен разговором; в груди бьются черные птицы, с каждым вздохом, оставляющие трещины на её ребрах.       Она пытается злиться на отца, но её чувство вечного беспокойства и легкой паники за него, не дают ей. Она оправдывает его действия перед собой. Она честно пытается не ревновать его.       Просто ничего не выходит, как всегда.       Лула решает, что Питер не получит от неё ответной улыбки или милых бесед.       Потому что он всё портит. Потому что он же парень. И потому что он Питер Паркер, которого пригласил мистер Старк.       Она чувствует себя зажатой между страницами научной книги, в которой ни черта не понимает.       Где чувствует себя лишней.

* * *

— Не думай, что мы с тобой подружимся, Питер. Если ты стажируешься у отца, это не означает что ты особенный. Даже если он приглашает тебя к себе на каникулы. Ты не особенный, Питер. Тебе просто повезло.       Питер бы соврал, если бы его кто-то спросил, задели ли его слова Лулы. Он бы ответил нет, хотя на самом деле да.       Их разговоры сжатые. Слова колкие. Взгляды резкие, и никакого взаимопонимания даже нет.       Питер не очень-то понимает, почему Лула так его ненавидит. Почему смотрит на него с таким взглядом, что встают волосы на загривке. У него нет ни одного ответа на существующие вопросы, которые иногда волнуют его.       Поначалу Питер пытался, правда пытался, наладить с дочерью Старка отношения. Она ведь девушка. Она ведь симпатичная девушка. Она ведь, наверняка, умная и симпатичная девушка, с которой можно подружиться и общаться всё лето. Хотя бы быть просто друзьями, потому что после Лиз Паркер больше не старался искать себе новый предмет для увлечений.       Поначалу Питер даже полагал, что ему удастся подружиться с дочерью Старка. Как же Питер ошибся, принимая первую словесную пощечину от надменной девчонки.       Больше и пытаться не стоило, уворачиваясь от колких карамельных взглядов и ледяных слов, примерзающих к его щекам пепельными пятнами. — Окей, давай разъясним, — говорит Питер, садясь напротив Лулы за стол.       Завтрак. Старк ещё не поднялся из мастерской. — У тебя какие-то претензии ко мне? Что я сделал не так? — Ты появился тут, Питер, — Лула отвечает так, будто Паркер задал ей совсем уж глупый вопрос. — Наверняка, ещё и твоим воздухом дышу? — насмешливо спрашивает парень. — Наверняка, ещё и пытаешься произвести впечатление на моего отца? — А это тут при чём? — Паркер удивлённо приподнимает брови. — Обычно, к папе на шею вешаются всякие дешёвки, и тебе, — Лула тычет вилкой в хмурое лицо Паркера, — не обломится, Питер, он не педофил, если что. — Ты всегда такая чокнутая? — спрашивает Питер, удивляясь исключительной долбанутости дочери Старка. — Ой, что это на твоём плече? Паук? — Лула округляет глаза, тыча пальцем с голубым ногтём на плечо Паркера. Парень, нахмурив брови, смотрит куда показывает Лула и чувствует себя полнейшим дебилом, когда дочь Старка перегибается через стол и роняет случайно стакан с соком ему на колени. — Бог мой! Я не нарочно, хотела стряхнуть с тебя эту дрянь... — Блин! — Питер выскакивает из-за стола, под глумливый смешок девчонки. — Ты точно чокнутая.       Исключительность дочери Старка заключается ещё и в том, что она умело готовит. Каждое утро, удивляя Питера и подавляя в нём желание признать, что готовит она не так уж и плохо.       Он не имеет понятия во сколько она просыпается, потому что спускаясь часов в семь или восемь утра, чувствуя под ногами скрип тёплых, нагретых утренним светом половиц, Питер уже застаёт девушку на кухне.       Бодрая, словно просыпаться в раннее время для неё как стиль жизни. В ушах наушники, на губах легкая, но немного рассеянная улыбка. Медно-каштановые пряди убраны с боков железной заколкой. На ней пижама — звёздное небо. На руках мука — жемчужная пыль. В глазах плавится золото, при каждой её скользящей на матовых губах улыбке.       Она не подпевает, но двигается под музыку, легко совмещая с готовкой. Она не торопится, но готовит быстро и аккуратно. Она не смотрит на часы, но поглядывает в окно, с тоской и чем-то таким во взгляде, отчего Питеру становится любопытно.       Питер иногда просто смотрит и удивляется насколько она отличается от той Лулы, которая говорит ему гадости, разрезая лицо своими острыми ресницами. Но больше всего он удивляется себе, подглядывая из-за угла, как какой-то мальчишка, оправдывая себя тем, что боится как бы Лула его не отравила.       На кухню он заходит не раньше того, как Лула спустится к отцу в мастерскую или пойдет будить его в спальню, чтобы позвать на завтрак. Он обычно ждёт в гостиной, зависая в мобильном телефоне. Или бродит по саду, среди сливочных пионов и мокром изумруде травы, отдавая утренний отчёт тёте Мэй.       Четырнадцать дней с приезда Паркера.       Четырнадцать завтраков, приготовленных Лулой.       Четырнадцать удивлённых вздохов Питера.       Четырнадцать «завтрак готов, не подавись», конечно, каждый раз немного видоизменяющиеся, но несущие в себе общий смысл именно такой.       (а на пятнадцатый Питер забивает и больше не удивляется. зато с того дня он проверяет свою тарелку и стакан с кофе и соком тщательнее: нет ли там яда. этим утром он не наблюдает за Лулой, прекращая и давая себе обещание, что больше не станет).

* * *

      Между звонками тёти Мэй, ссорами с дочерью Старка и днями, которые Питер проводит с Тони в мастерской, он вдруг понимает, что июнь медленно утекает.       Июнь растворяется вместе с неделью дождей; в разговорах с Нэдом по скайпу; в отцветающих пионах на клумбе и в запахе пряного, солёного воздуха.       Питер обитает здесь почти месяц, без шумного Куинса, заботы тёти Мэй (но она регулярно звонит племяннику) и, что для Питера важно, без Человека-паука.       Парень не может разобраться. Нужнее ли ему Человек-паук или всё-таки людям, которые остались без его защиты на долгие недели.       Не вызовет ли это подозрения? Не скажется ли это на резком скачке преступности в Куинсе? Все ли бабушки смогут перейти дорогу? Все ли бабушки смогут добраться до нужной им улицы? Много ли великов угонят, пока Человек-паук на отдыхе?       Питер думает об этом каждую ночь и каждый день, боясь катастрофических последствий из-за его отсутствия. Он волнуется, что, находясь так далеко от Нью-Йорка, не сможет предотвратить что-то серьёзное. Затем успокаивается. А затем опять прокручивает мысли по заезженному кругу. — Мистер Старк, как вы думаете, много людей пострадает, пока я здесь? — спрашивает Питер на следующее утро. Старк поворачивается к парню с немым удивлением во взгляде. — Совесть мучает? — Немного.       Тони хмыкает, присаживаясь на стул и повернувшись к Паркеру лицом, чтобы видеть, как парнишка втягивает голову в плечи и молча буравит пол. — Не нужно взваливать на себя такую огромную ответственность, Питер. Беспокоясь о несуществующих проблемах, ты никому этим не поможешь, а сделаешь хуже для себя. К тому же, улицы под круглосуточным патрулированием Пятницы, пока ты у нас на каникулах, паучок. — Вы серьёзно? — Конечно. У меня камеры по всему Нью-Йорку и датчики с определением уровня недоразвитости мозга, специально для грабителей и насильников, — говорит Старк, глядя в глаза Паркеру.       Питер хмурится и слегка улыбается. — Вы шутите, мистер Старк? — Да, паучок, это была шутка. Но Пятница действительно докладывает мне о происшествиях с улиц города. Поэтому не стоит терзать себя понапрасну, — Старк отворачивается к станку, перекладывая запчасти. — И сколько их было? За прошедшие семь дней. — снова спрашивает Питер. Тони поднимает голову и, прикусив щеку, делает вид, что вспоминает. — Пять, — врёт мужчина, и Питер верит, кивая Старку и облизывая пересохшие губы. — Расслабься, Питер, это твои каникулы и никто не должен их у тебя отнимать.       Питер снова кивает, но думает про Лулу, которая отнимает у него хорошее настроение и уверенность, что он когда-либо сможет разговаривать с ней нормально.       Со Старком они будто душой едины. Могут говорить о вещах, которые знает Тони и понимает Питер. Паркер делится с мужчиной ещё некоторыми своими переживаниями, намеренно упуская напряженную ситуацию с его дочерью. Он говорит про поступление в колледж, про Мэй, про остальные мелкие проблемы, которыми ему вдруг захотелось поделиться со Старком.       (для мужчины это, конечно, детский лепет, но он благодарен Паркеру, что тот не дает ему уйти в разруху своих мыслей. разговоры Питера, как антидепрессанты, очень эффективны).       Питера волнует Лула, которая смотрит на него так, будто он убил её надежду. Будто Питер, это самое ужасное, что могло с ней произойти. И парню очень даже не по себе. От её взглядов, от её нечитаемых эмоций и от мыслей, которые Питер не может (блин!) прочесть.       Она шизанутая. Известно ли это мистеру Старку?, думает Питер, наблюдая за тем, как Лула надевает шляпу и выходит за стеклянную дверь в сад.       Она не загорает, как обычно делают это девушки. Она выходит на улицу в солнечный день, в широкополой шляпе, в струящемся платье цвета космических сливок и с вельветовой сумочкой на цепочке, которая, кажется, дизайнерская.       Бродит по пляжу, комкая босыми ступнями июньский день. С губ её слетает мятный снег, вместе со словами знакомой ей песни. Она собирает океанское стекло, которое находит в сыром песке; перламутровые ракушки со сколами; рвёт цветы, растущие по краям обрывов, и складывает всё в свою сумочку.       С Питером у них не клеится. В смысле разговоры.       Они по-прежнему противопоставлены друг другу, не находя точек соприкосновения. Бросаются друг в друга пустыми, но колючими фразами, даже не похожие на нормальные слова.       (картина: парень и девушка, исколотые до крови краями острых льдинок).       Лула: Тебе нравится меня перебивать?       Питер: Нет, это нравится тебе.       (молчание за столом и взгляд Лулы, стирающий с Питера улыбку. Старк закатывает глаза к потолку).       Питер: Надеюсь, я услышу твои шаги, когда ночью ты придёшь душить меня подушкой.       Лула: Не усложняй. Я просто насыплю тебе мышьяк в кофе утром.       (ударяющийся в спину Лулы взгляд Питера и комья мокрого песка в босоножках).       Питер: Помочь?       Лула: Инвалид калеке не помощник.       (случайно опрокинутое ведро, мыльная вода по паркету и взбешенная Лула с тряпкой у стекла).       Лула: Это мой отец и я хочу, чтобы он проводил больше времени со мной, а не с тобой.       Питер: Да, тётя Мэй, погоди секунду... М? Ты что-то сказала?       (средний палец Лулы. удивлённое лицо Паркера. вечер в спокойствии — каждый в своей комнате).       У них определённо ничего не клеится, потому что никто из двоих не пытается уступать друг другу. Питер удивляется, как Лула, действительно, ещё его не отравила.       В редкие вечера Старку удается поймать Лулу, как летящую медно-золотую комету, которая в присутствии Тони становится милым котёнком. Послушным, мягким и тёплым. Ни намёка на Лулу, которая выжигает на Питере бранные ругательства, что Паркер ощущает каждую горящую букву на своей коже.       Отец и дочь приходят в беседку и под стрекот цикад разговаривают, попивая из кружек закатные блики и горячий лимонный мёд. Лула много говорит, давая Старку вставить лишь пару фраз. Это удивляет Питера. Но ещё больше удивляет то, как Старк с ней общается.       Тон голоса меняется, будто говорит не Тони Старк, а другой мужчина, которого Питер не знает. Он разговаривает мягко, почти без сарказма, с долей нежности и засахаренной грусти, будто они разделяют что-то печальное вместе. Его слова легки и не падают камнем, ударяясь о деревянный пол беседки с грохотом, они словно вспархивают над их головами. И всё во взгляде Старка говорит о том, что он...       Спокоен.       Ему комфортно.       Он счастлив.       Он словно избавлен от целого мешка перезревших яблок, которые были свалены ему на голову в виде нерешаемых проблем.       В такие моменты Питер застывает где-то у окна кухни, с тоской и завистью наблюдая сквозь тюль штор за мистером Старком и его дочерью. Это помогает понять, насколько для Старка ценен его ребёнок. И насколько Питер от них далёк.       Они сидят вплоть до того, пока ноги у них не замёрзнут, а недопитый чай в кружках не остынет.       В такие вечера Питер ощущает себя одиноким и пустым. Но ещё больше — лишним.

* * *

— Объяснишь мне причину своей неприязни к парнишке Паркеру?       Именно таким вопросом застает врасплох отец Тони Старк свою дочь.       Лула хочет сделать удивлённое лицо — о чём ты, отец? — но кого она обманывает? Тони Старка? Да его харизма сформировалась раньше, чем он осознал значимость своей личности.       Тони садится на кровать, напротив дочери, лицом к лицу, чтобы видеть её насквозь. У девушки сжимаются пальцы, сами собой.       Она так боится разочаровывать папу. Так не любит его таких взглядов, который говорит милая, у нас с тобой большая проблема, мы богаты, но должны вести себя по-божески. Но сейчас его взгляд говорит совсем иное не вижу ничего сложного, чтобы разговаривать с людьми хоть иногда, а особенно с Питером Паркером. — Что вы с Питером не поделили? — Тебя, — не задумываясь тут же отвечает Лула, видя на лице отца тень изумления.       Если взглянуть на всё это под особо придирчивым углом, то можно заметить, что подростки действительно делают всё возможное, лишь бы заполучить папочку Старка СЕБЕ.       Тони вздыхает, потирая нижнюю губу, и водит взглядом по комнате. Он раздумывает, пытаясь прояснить для себя, как упустил то, что под его носом разгорелась холодная война и именно из-за него. — Ты так много времени проводишь с ним, — говорит Лула, пытаясь скрыть обиду. Чего не получается. — Я всегда в стороне.       Тони усмехается на прозвучавшие слова и смотрит на дочь с хитрым прищуром. — А ты ревнуешь значит? — Что? Глупости! — она морщит лоб и надувает губы.       Как в детстве, когда Тони говорил ей, что ему пора уезжать по делам и целовал её в щечку, на что Лула обиженно надувалась. Он задаривал её дорогими коллекционными моделями барби в особых винтажных нарядах Одри Хэпберн, Мерилин Монро, Грейс Келли и Софи Лорен. Покупал ей атласные платья, которые яркими палитрами пылились в её шкафу, потому что были ей не по размеру. Дарил ей наборы позолоченных заколок с полудрагоценными камнями и музыкальные шкатулки (ей они нравились больше всего).       А затем Старк понял, что дочери нужны не подарки, а он сам. Его внимание, забота и любовь. Она ведь, чёрт возьми, его дочь. В детстве они были ближе, потому что Тони старался быть примерным отцом.       Он очень старается. Но воспитывать детей, это не создавать новую модель Марка или работать в команде. Это, оказывается, чуть сложнее. Совсем капельку.       (хотя Тони считал раньше не так, пока дочери не исполнилось тринадцать). — У вас что, бойкот? Вы серьезно друг друга бойкотируете, потому что вам обоим не хватает моего внимания? — не может поверить Тони, чувствуя себя как никогда растерянным от подобного. — И да, и нет. Ещё потому, что Питер придурок, — многозначительно приподнимет бровь Лула, сделав такие глаза, будто они живут в доме с психом. Старк начинает смеяться, так искренне и так долго, что пугает Лулу.       Девушка хмурится и ждёт, когда отец закончит. Ей совсем не до шуток. Питер её раздражает и папа, кажется, этого не понимает.       (серьезно, что же здесь непонятного?...). — Лула, — наконец говорит Старк, отсмеявшись, но не перестав улыбаться. — Ты ведь толком не знакома с ним. — А я хочу? — Хочешь. — Не шути с таким серьезным лицом, — говорит девушка, пытаясь понять выражение лица отца. — Ой, да брось ты! Нельзя быть такой занудной. Подружись с ним, Лула. Я не собираюсь только по-твоему желанию отсылать Питера домой. — Тогда уеду я. — Прекрати. Никуда ты не уедешь.       Старк вздыхает, понимая насколько тяжело стало договариваться с дочерью. Будто говоришь со стеной, но которая ещё может съязвить. — Признай, что всегда хотел мальчика. — Признаю, что никого никогда не хотел, — усмехается Тони, и Лула, чуть подумав, кивает, тоже усмехнувшись. — Я и забыла.       Они сидят в тишине какое-то время. Каждый думает о своём, и отражение мыслям можно найти на радужке пары тёмных глаз. — Лула, хотя бы ради меня, подружись с Питером. Он отличный парень. Я не зря так о нём пекусь. У него нет отца и матери, которые есть у тебя. Понимаешь? — говорит Старк, выглядя совершенно серьёзным, но при этом раздирая и без того незаживающую рану.       Лула чувствует как стыд подбирается к щекам, распыляя маковый цвет. Становится невыносимо душно и неприятно от режущих голову мыслей.       У Питера нет родителей. — Я не знала, — шепчет она, уперев взгляд на свои ладони.       Она не поднимает глаза на отца, потому что боится, что расплачется. Расплачется и утонет в солёном океане слёз, потопив и папу. Потому что Лула отвратительная. Она говорила столько гадостей Питеру, столько ужасных вещей, что становится невыносимо находиться в своей же шкуре. Но ей и стыдно перед отцом, который столько пережил, сумев не потерять лица. Насмехаясь над людьми, которые пытались втоптать его в пыль. А он держался лучшим образом, доказывая всем, что он не просто «некто», он — Тони (Железный человек, Мститель и её отец) Старк.       А она сломалась за полгода унижений и плевков в спину. Сломалась и чуть не сломала Питера своим херовым отношением и неуважением.       Может это его и не задело, хотя откуда мне знать, но я должна просить у него прощения до конца лета, думает Лула, чувствуя себя очень и очень скверно. — Я не хочу, чтобы вы снова ссорились. Уступай ему хотя бы немного, — продолжает Тони. — Просто, будь с ним помягче, договорились? — Договорились, — кивает девушка, заметив потеплевший взгляд отца.       Он отчего-то вглядывается в дочь буквально пару секунд, а затем хмурится с напряжением во взгляде. — Никогда не замечал за тобой такого пренебрежения к парням.       Лула фыркает, закатив глаза. — Я не пренебрегаю, пап, а пресекаю любую возможность идти на контакт с ними. — Неужели тот настоящий придурок, который пригласил тебя на бал, разбил твоё сердце? — спрашивает Тони, прищурив глаза, чем смешит дочь. Она вспоминает, как разбила тому губу.       Девушка качает головой, становясь серьезной. — Все они настоящие придурки, пап.

* * *

— Вода ледяная, Питер, не застуди себе чего-нибудь, — кричит Лула, спускаясь по каменной лестнице к пляжу.       Она улыбается из-под широкополой тёмно-бордовой шляпы, вдыхая солёный запах океана и солнца. На плече у неё вельветовая сумочка с дарами лета, на губах матовая малиновая помада, а на запястье звенят посеребренные браслеты. — Как ты тут оказалась? — громко спрашивает Питер, следя за тем, как Лула идет вдоль кромки лазурно-синей набегающей воды, оставляя за собой след босых ног. — Пришла? Законом не запрещено ходить на этот пляж.       Питер выходит из воды, под шум волн. В голове у него тоже шумит, но только там голос тёти Мэй. От утреннего разговора остался только белый шум, почему-то шипящий голосом Мэй.       Девушка останавливается; ноги заливает прохладная вода, песок скребет прямо по коже. Она смотрит на Питера. Скользит взглядом, чуть ли не впитывая каждую стекающую каплю по его телу.       Неплохо, думает про себя Лула, разглядывая Паркера, и замечая, что тот поднимает свою майку и, не оборачиваясь, плетётся к каменным ступеням. — Ты куда, Питер? — удивлённо спрашивает девушка. — Пляж твой, — кидает он через плечо и уходит, оставляя шумной воде смывать с ног Лулы мокрый песок.       Лула смотрит на влажную и отдаляющуюся спину Питера, и, не понятно какого чёрта, кричит: — Питер, подожди!       Паркер, кто бы мог подумать, останавливается. Смотрит, как Лула взбивает миндальный песок под своими розовыми пятками. Как сиреневый подол колышется на ней от бриза, и как тонкая ткань просвечивает ноги девушки.       Нет-нет, Питер просто смотрит, не замечая ничего этого. — Питер, я хотела... — начинает девушка, а Питер думает, как часто она называет его «Питер». Вот он не обращается к ней «Лула». Тогда почему она это делает? — Я хотела извиниться, — заканчивает Лула, глубоко вздыхая.       Питер удивлённо приподнимает брови, припоминая, что она это уже делала. — Извини, что вела себя так отвратительно с тобой. Мне ужасно жаль.       Лула не настолько гордая, чтобы не извиниться перед человеком, особенно если она неправа. Поэтому ей попросить прощения не сложно. — За то, что говорила.       Питер видит только её опущенные ресницы и матовые губы, которые она постоянно кусает. — А говорила я тебе много ужасного. Мне правда стыдно.       Слова не режут нёбо, не застревают в горле, а свободно падают между ними мятным снегом, слетающим с её малиновых губ. — Я не имела права так с тобой обращаться. Обычно я не такая, правда. Просто... теперь я немного другая... Это не важно совсем, — Лула говорит так быстро и растерянно, словно не улавливает точного смысла своих фраз. — Год был тяжелый. Совершенно. Но это не означает, что ты придурок... Ой, то есть я раскаиваюсь... Извини?       Питер так ошеломлен, что кивает. Просто кивает. Смотрит в эти её карамельные глаза и растерянно кивает, пока до него доходит, что Лула извинилась перед ним в третий раз.       На пару секунд возникает молчание, наполненное только шумом волн и звоном браслетов Лулы.       Паркер знает, что выглядит как настоящий придурок, но правда не знает что ему ответить.       «Э-э, прощаю...»       «Как много ты всего сказала. Я тоже извиняюсь, мне тоже как-то неловко от этого всего. Прости. Ну, я, наверное, всё-таки придурок, раз вёл себя так с тобой. Не знаю почему так вышло. Но я хочу с тобой подружиться. И не потому что ты дочь мистера Старка. Нет-нет! Я просто хочу. Ты...»       «Я типа должен тебя вот так простить и забыть, что не было тех слов, которыми ты швырялась в меня как книгами? Просто взять и забыть? И вообще, что это на тебя нашло? Ты не больна?...».       Но Питер говорит вслух совсем другое: — Почему твой год был тяжелым?       Лула вмиг становится зажатой и совсем уязвимой. Питер это видит и уже жалеет, что не сказал ей того, о чём подумал (второй вариант, естественно). — О, извини. Я так понимаю, это тема которую лучше не затрагивать? Всё, я понял. Извини.       Они молчат буквально пару секунд, ощущая неловкость, которая тонкими кистями расчерчивает между ними неоновые грани. — Ну, я пойду, наверное. Удачной тебе прогулки, — прерывает затяжную паузу Питер, сминая в руках свою же футболку.       Лула поднимает взгляд на парня, встречаясь с растерянными карими глазами, и замечает как нервно Питер поглядывает в сторону дома. Хочет сбежать, боясь, что Лула опять станет прежней. Ему хочется оставить этот момент в своей памяти, когда они впервые нормально поговорили. — Да, думаю, отец ждет тебя. В мастерской, — слова как-то неуклюже перекатываются с её губ. — Точно, — кивает Питер, улыбаясь, но улыбаясь смазано от грохочущего шума в его голове.       (белый-шум-Мэй, сменился на раскаты грозы и плеск ледяных волн).       Они друг другу улыбаются и расходятся в разные стороны.       Питер доходит до конца каменных ступеней, останавливается с чувством, будто что-то забыл. Он поворачивается, цепляя взглядом сиреневую фигурку и кричит, впервые проговаривая вслух её имя: — Лула! Я принимаю твои извинения!