Серость

Займемся обедом, займемся нарядами, Заполним заботами быт. Так легче, не так ли? Так проще, не правда ли? Не правда ли, меньше болит?

В окне проносились изрисованные граффити заборы, бетонные заводы, полу-заброшенные здания, серые дома и пустыри. Мерный стук колес вкупе с дождем усыплял, но я не мог заснуть. Поезд, мчащий сквозь наш серый, дождливый город, все дальше увозил меня от дома. Дрейк, мирно расположившийся на верхней полке заснул, так и не выпустив из рук книгу, не вынув из ушей наушники. Он переезжал не совсем, как я. Просто решил помочь мне обустроиться и вернуться домой, чтобы и дальше общаться с Дереком. Эрик напротив меня спал тихо, расставив на столе ровный ряд разложенных в причудливой системе кубиков. У меня не возникло особых проблем с усыновлением - он узнал меня и сам подошел, и - это повергло в шок всех воспитателей в том учреждении - даже посмотрел на меня. И я забрал его. Я забрал его, прекрасно понимая, что легко не будет, но точно зная, что я никогда не позволю себе сорваться, когда на мне лежит ответственность за кого-то. Я глядел на пейзажи, проплывающие в окне, и на душе у меня было пусто. Антидепрессанты делали свое дело: я прекратил убивать себя, прекратил срываться. Сам назначил себе курс в три месяца, что начнутся после нашего окончательного переезда. Они не могли исправить моего состояния, но могли дать мне время, помочь пережить случившееся хоть сколько-то адекватнее, чем я переживал до этого, помочь пережить все это. Я ехал прочь от дома, сбегая, вздрагивая всякий раз, когда в другом конце вагона стучала дверь, свидетельствующая о том, что проводница перешла из вагона в вагон. Я боялся, что проход в нашем купе внезапно заслонит тень, боялся поднять глаза и увидеть Адалара, который каким-то образом оказался здесь, вместе с тем, однако, меня кололо разочарование всякий раз, когда я понимал, что это все же не он - отголоски прежнего безумия. Я сбегал, решившись наконец после той ночи с двумя мужчинами, когда он избил меня, и я понял, что просто использую его и его чувства, чтобы питать свою тягу к самоуничтожению и мазохизму, что все то время, что мы спали, я манипулировал им, чтобы ублажать свою в край поехавшую натуру. Я не боялся остаться таким - но использовать его было немыслимо. Я сбегал, потому что любил его. Но продолжать было нельзя - этим я бы уничтожил его окончательно. В вагоне было тихо. Я глядел в окно и все случившееся казалось мне сном - таким странным, бесконечно далеким и невесомым, очень хрупким. Мне казалось, что я вот-вот открою глаза у себя, проснусь и сон уйдет, оставив после себя лишь отголосок, который я не смогу вспомнить, так что я встану и отправлюсь на работу как и раньше, словно ничего не было, перекинусь несколькими словами с Тео в лифте, (с которым я еще не спал), поссорюсь с Аланом и буду принимать людей, а после - пойду развлекаться, как и прежде, никогда не вспомнив о своем сне. Это немного пугало, потому что я не хотел забывать. Я не хотел забывать, каким жестоким оказался Тео в этой истории, каким непостоянным и разносторонним показал себя Алан, каким... Каким замечательным и глубоко травмированным на самом деле был Адалар. Сейчас, глядя на все со стороны и угробив большую часть своих эмоций я прекрасно осознавал, что Адалар - лучшее, что могло случиться со мной. Такой... Странный, хладнокровный, болезненно честный и умный, такой восхитительно нежный порой, а порой - демонстративно сильный, он... Он был особенным. И я знал, что таким он для меня и останется. Навсегда.