Серость

О том, что произошло дальше я узнал в трех разных версиях от Адалара, Алана и — удивительно — даже Тео. «Я просто защищался, — заверил меня Адалар. — У меня действительно не было в планах его бить… По крайней мере я не собирался осуществлять эти планы. Мы не заметили, как ты отключился. Никто не заметил поначалу. И я не заметил. Только потом, когда ты упал. Но ты ведь понимаешь, что они вполне заслуживали этого, верно?» …Со слов Адалара, в тот момент, когда Алан кинулся на него, он ответил совсем несильным ударом, просто главврач не удержал равновесие и упал. В тот же момент с новой атакой на него пошел Тео, за что тоже получил, но не сильно. Адалар был немного взбудоражен, но видимых повреждений не имел. «Этот урод пойдет по статье, — шипел Алан, запрокинув голову и прижимая к носу окровавленный платок. — Мне плевать, какие у него связи. Ты вообще видел, что он сделал? Ты не видел. Он решил, что вправе поднимать руку мало того, что на мою сестру, так еще и на меня. Охреневший мудак теперь точно сядет, не за меня, так за домашнее насилие». …Со слов Алана, Адалар лишь раз попал ему по носу, однако потом, когда Алан поднялся, он дрался аки лев, защищающий Тео (от чего?), и более Адалар ничего сделать не смог, и все, что ему оставалось — держать глухую оборону. Алан выглядел помятым, раздраженным, но почему-то немного довольным, так что даже не пытался на меня орать. «Умеешь ты мужчин выбирать, Арин, — Тео, пусть и отделался разбитой губой, выглядел более недовольным, чем остальные. — Он же психопат, какой из тебя врач, если ты не понимаешь, что с ним явно что-то не так? Хотя… Дай угадаю, все дело в размерах, верно? Иных объяснений я не наблюдаю». …Со слов Тео Адалар раскидывал их, как щенков, зверствовал и совершенно беспричинно избивал вплоть до момента открытия лифта мастером. Сам Тео отделался ссадиной на губе и огромной моральной травмой. И это все было отлично и замечательно, но каким образом, пока я лежал без сознания, и никого не трогал у меня образовалась трещина в ребре мне никто так и не объяснил. В тот вечер мы с Адаларом снова отправились в гостиницу и переспали. Я не знал, как ситуация смогла повернуть в такую сторону, и более не пытался что-либо изменить. Он просто держал мою руку и вел за собой в полном молчании, и я шел за ним. Может, потому, что не мог отказать, может — не хотел. К тому времени я перестал понимать, что происходит; болели ребра, болела голова, я чувствовал себя совершенно разбитым и опустошенным от недавнего срыва, и просто хотел покоя. И все равно шел за ним. И дал ему, а потом он ушел, потому что ему нужно было к жене. Я лежал в пустом гостиничном номере в полной темноте, и пытался рефлексировать, но не мог отойти от произошедшего, как всегда не мог. Тело горело, шею жгло огнем от его укусов, я прокручивал это в голове снова и снова без единой мысли, пока не провалился в сон. Спать было холодно. Мне снились кошмары.

***

Одно было ясно: я находился в крайней степени морального истощения. Только этим можно было объяснить то, что когда Адалар зашел за мной днем следующего дня у меня не хватило сил пытаться отказать. Когда Дрейк сказал, что на неделю перестает ходить на учебу, потому что едет автостопом по стране с Дереком, с которым он успел познакомиться и зажегся мыслью его развлечь, я не стал возражать. Когда выходной прошел и Алан орал на меня из-за какого-то выдуманного повода в своем кабинете, я молча слушал, не пытаясь защищаться и язвить, чем немного выбил его из колеи. Я просто выдохся, делал, что было нужно и то, чего от меня хотели. Временами меня, конечно, срывало. Чаще всего по вечерам, когда я оставался один. Истерики, прощальные сигналы моей умирающей психики о том, что так нельзя, я просто пережидал и игнорировал. Потому что в остальное время я был абсолютно спокоен. Говоря точнее — просто шел ко дну, не пытаясь выплывать. Я спал с Адаларом еще две недели. Каждый день, когда он хотел. Не то, чтобы этого хотелось мне — мне просто не хотелось давления с его стороны, и я шел за ним в гостиницу каждый вечер после работы. Несколько раз мы переспали в моем кабинете. Это утомляло, я не мог отдохнуть, выспаться, понятие моего личного пространства давно стало чем-то мифическим. Самое же интересное было в том, что я всего этого заслуживал. И понимал, что в этой ситуации я такой же мудак, как и он. После этих двух недель произошло нечто из ряда вон: мы немного поссорились, (судя по всему, он наконец обратил внимание на мою безинициативность), поэтому был жестче, чем обычно. И в какой-то момент… Его рука легла мне на горло, удерживая. Сам он продолжал резко двигаться, в тот момент желая причинить мне боль, я знал это и в какой-то мере сам провоцировал. Кажется, он просто не рассчитал силу, и поначалу не понял, что происходит. Я и сам не особо понимал, думал, он отпустит, но вот воздух кончился, и сознание поплыло. И — удивительное дело — мне не хотелось, чтобы это заканчивалось. Инстинктивно я вскинул бедра ему навстречу, подаваясь к нему, в кои-то веки проявляя инициативу. Кислорода не было, я задыхался, и… Я просил его продолжать. Безумие. И опасность. Он понимал это, и хотел прекратить, но моя неожиданно проявившаяся инициатива, стоны, мольбы, самостоятельные движения и вожделение заставили его продолжить, и он продолжал. Он продолжал, давая мне несколько секунд на то, чтобы передохнуть и прийти в себя, а потом снова пережимал сонную артерию, и держал дольше, чем обычно, и я сразу же кончал. В ту ночь кончал несколько раз подряд с человеком, который был худшим из моих кошмаров. — Ты больной, — сказал он, после того, как все кончилось, отстраняясь и оглядывая меня. — Что это такое было, блять? Аутоасфиксиофилия¹. Это была она. И я действительно был уже совсем нездоров. И прекрасно осознавал это. Поэтому не ответил. В ту ночь он решил не трогать меня больше, отошел к окну и курил, а я заснул почти сразу. На утро на моей шее уже темнели следы от его пальцев. Я не стал их замазывать. Алан, встретивший меня в лифте, меня, (с совершенно безумной, нервной, тупой улыбочкой, которая стала моим атрибутом) поднял брови, сказал, что я болен и отправил меня на выходной.

***

В парке было пусто. Большой плюс осени — она избавляла это место от людей, оставляла только тишину, отрезвляющий холод и одиночество, словом то, что было мне теперь так нужно. Я приходил сюда много лет. Сперва — едва ли не каждый день после уроков, потом ходил через это место к универу, уже во время работы — еще до всего этого — часто приходил сюда на выходных. Здесь было привычно. Здесь было безопасно, особенно — в такую пору, и я искренне порадовался, что Алан дал мне отгул в тот день. Я сидел там в тишине, глядел на листья и меланхолично думал о том, что вся эта ситуация плавно приближалась к какому-то краю, шла к завершению, но вот что там, за краем — этого я не знал. Просто чувствовал, что скоро что-то закончится — или ситуация, или я. А еще я приходил сюда со своим отцом. Не только, конечно, он бы никогда не пошел лишь со мной. Мы были здесь с ним, еще одним моим братом и сестрой, когда Дрейк был еще совсем ребенком и жил с матерью. Все они обожали аттракционы, могли потратить все карманные деньги за один день в парке. Я же проводил большую часть времени в тире, в итоге отточив свое мастерство до десяти попаданий из десяти, раз за разом выигрывая каких-то странных плюшевых зверей, и мой отец не упускал возможности сообщить мне о том, что был бы я «нормальным» и с девушкой — мог бы выигрывать для нее. Как-то раз мне это надоело и я вручил огромного выигранного зайца симпатичному юноше, который заправлял тиром, и с которым я к тому времени неплохо общался, подкрепив все это поцелуем в щеку (мне было шестнадцать и я обожал идти против системы). Его лицо в этот момент было бесценно, а еще бесценнее — лицо моего отца, который это увидел. Хоть впоследствии мне и жестко попало за такое, я бы с радостью повторил это снова. Хотя бы ради того, чтобы снова послушать речь моего отца о том, что я больной извращенец, которого нужно по меньшей мере лечить. А, черт, в моем нынешнем состоянии лучше было даже не пытаться лезть в эти воспоминания, так что я сосредоточился на мыслях о своем маленьком тире и времени, что я проводил здесь годами, совершенно один, изучая то, что впоследствии помогло мне стать тем, кто я есть сейчас. Кстати… Я совсем не ожидал, что в такую пору что-то еще будет работать. Парк давно закрылся, аттракционы остановились, поэтому для меня было полнейшей неожиданностью, что мой крохотный тир стоял на этом безлюдном холоде, приветливо распахнув двери. Там, внутри, в тусклом свете, с чашкой чая, сигаретой и обогревателем в метре от себя сидел мой давний знакомый, спустя десять лет все еще здесь, все такой же. Я знал, что он выкупил этот тир — мы с ним порой встречались здесь и перекидывались несколькими словами, может, раз в полгода, когда он сам приходил посидеть здесь, поэтому даже теперь он узнал меня, поспешно затушил сигарету и поднялся, широко улыбаясь. — Здравствуйте, Арин. — Так приятно и неожиданно видеть вас открытыми даже в такую пору. — Да, я здесь до конца октября, если… Если не выпадет снег. — Клиентов не много? — Да, но я здесь и не из-за них, — он улыбнулся, протягивая мне ружье. — За счет заведения, ладно? Следующий час мы попеременно стреляли, соревнуясь. Он оказался примерно на моем уровне, но в итоге я выиграл в несколько десятков очков. Мы не говорили, не общались, даже не глядели друг на друга, — просто стреляли, как прежде, много лет назад, до всего произошедшего, и я чувствовал себя намного лучше от этого, словно снова погружаясь в «раньше» — такое светлое и безопасное. Но вот «раньше» закончилось, мы сложили оружие и стали готовиться к закрытию тира. — Мастерство не пропьешь, — сказал он, наливая чай во вторую кружку, протягивая мне, — знаете, у меня до сих пор есть тот ваш подарок… Как вы живете теперь? — Фактически на работе. В последнее время клиентов больше, чем обычно, так что кроме них особых перемен нет. — Сколько нынче стоит сеанс? — он чуть склонил голову. — Я в последнее время думаю о том, что стоит вас навестить. — Смотря для кого. Я полагаю только что мы отстреляли примерную цену сеанса. У вас семейный или индивидуальный визит? Пока остывает наш чай, я узнаю, что у него девушка и проблемы в отношениях — как он сам говорит — ничего особенного, но она жаждет пойти к специалистам, он же, если и согласен, то только к своим. Ко мне, то есть. Я решил найти в себе силы и выделить время для их пары.

***

Как я уже упоминал, Дерека наконец выписали, и Дрейк тут же уволок его в большое путешествие. Они вернулись через неделю, развеселые, взбудораженные и очень довольные произошедшим. Где-то с час они рассказывали мне о их маршруте и приключениях, что они пережили по пути, и о веселой жизни дальнобойщиков. — Представляешь, у них целые комнаты в кабине, — возбужденно докладывал Дрейк, — Там есть две кровати, прямо как в поезде, верхняя и нижняя, и маленькие газовые плиты, и даже холодильники. Мы ездили с одним мужчиной — у него даже кот был, представляешь! С ними так весело, тебе непременно стоит поехать с нами в следующий раз, мы думали сгонять куда-нибудь на Рождество и зимних каникулах, а еще мы пообщались с родителями Дерека — представляешь, его может переведут в нашу школу. Они говорят, я хорошо влияю на него. — Это я хорошо влияю на тебя, — заметил Дерек, — если бы не я, мы бы сейчас были где-то не здесь, учитывая, что ты хотел ехать с ними и дальше. Дерек выглядел лучше, чем прежде. Он улыбался, и не так, как в больнице при нашей последней встрече. Он улыбался спокойно, немного устало, но совершенно искренне. И я был невероятно рад за него. -…И можно ездить везде, представляешь! Столько всего повидать, жить в машине, даже дома не иметь можно, и завести животное, а если вдвоем — то тем более! Ты просто обязан поехать с нами, Арин, даже не думай, что откосишь! Дрейк продолжал свой веселый рассказ, и что-то подсказывало мне, что теперь этот умный, подающий надежды юноша забьет на нормальное образование ради карьеры дальнобойщика.

***

Отдельного упоминания заслуживает одна из встреч с Адаларом, произошедшая со мной незадолго до конца всей истории. Все начиналось удивительно неплохо: он встретил меня с работы, мы поужинали в крошечном ресторане, расположившимся недалеко от моей клиники и привычным маршрутом отправились в гостиницу, где по привычному сценарию переспали несколько раз. Ничто не предвещало беды, он сидел на кровати и курил, я приходил в себя. — Скажи, как долго ты планируешь продолжать все это? Такой вопрос от него буквально поставил меня в тупик. Потому что — будем честными — я вообще ничего не начинал. — О чем ты? — О твои странных мазохистских заскоках. — Не понимаю, с чего вдруг тебя стало волновать что-то подобное. — Блять, ты ведь наглухо двинутый, — сказал Адалар, разворачиваясь и касаясь пальцами моего горла, осматривая. — Ты не понимаешь, что происходит? — И что же происходит? — спросил я язвительно, все еще очень недовольный тем, что мы начали об этом говорить, и тем, что он вдруг посчитал, что в принципе способен что-то понять. — Тебе нужно в больницу, вот, что происходит! — рявкнул он, заставляя меня заткнуться и вжаться в стену, — Ты такой умный относительно всех остальных, но когда дело касается тебя — ты абсолютный идиот! Ты не видишь, что все это… Я не знаю, как это объяснить тебе. Это все словно какая-то тупая постановка! Я не хочу причинять тебе боль, и точно не хочу, чтобы ты откинулся во время нашего секса, но ты словно все специально для этого делаешь, ты не видишь? — Давай, вини меня в своих садистских наклонностях, — сухо заметил я. — Тебе напомнить, как все это началось? Я слетел с кровати от его пощечины, сел и взглянул на него — он смотрел отстраненно и холодно. — Я нашел тебе врача. И говорю тебе о нем уже неделю как. Но тебе это не особо нужно, верно? Ты хочешь, чтобы все продолжалось вот так. Ты вроде как дал мне шанс, но на деле — это только его иллюзия. — Ты сам себе этот шанс дал. Я нормального согласия никогда не давал. — Ага. Напомню тебе это ночью, когда ты в очередной раз будешь просить, чтобы я продолжал. Он помолчал, тяжело вздыхая, медленно наклоняясь ко мне. — Значит так, Арин. Мне плевать, что ты еще устроишь. Боли от меня ты не дождешься. Если ты еще не понял, я люблю тебя. И мне плевать, хочешь ты этого или нет — мы будем вместе. Я хочу быть с тобой, и я буду. Потому что без тебя я жить не буду. Завтра ты пойдешь к психотерапевту, и мне плевать, что ты об этом думаешь. Так что готовься. И возможно все бы случилось иначе, если бы я сдался и пошел к врачу. Но к врачу я не хотел, потому вечером следующего дня сделал то, о чем мне оставалось лишь жалеть всю оставшуюся жизнь. Я ушел с работы раньше, отправив ему совершенно провокационное сообщение о том, что не намерен с ним видеться и у меня есть дела. И все бы ничего, если бы это действительно было так, на деле же… Я был невероятно зол. На себя, за то, что вообще спал с ним и за подобное поведение, на свою психику, на срывы и истерики, по совершенно непонятным причинам на Дрейка, и разумеется — на Адалара. Потому что то, что он сказал мне тогда напоследок было дешевой манипуляцией, не более того. Он снова пытался манипулировать мной, заставить быть с ним, угрожая собственной жизнью, и это невероятно бесило. Но больше всего бесил я сам. И мне нужна была боль, сейчас я нуждался в ней как никогда, а еще была нужна эмоциональная разрядка, которую я всегда получал одним-единственным способом. И мне в голову не пришло ничего лучше, чем отправится в тот самый бар. Браво, Арин. Это ведь такой хороший план. Пойти туда зная, что Адалар всегда знает, где ты, и что делаешь. Ты просто гений, ничего не скажешь. Зато это очень забавно, разве нет? Почему бы не изменить Адалару. Почему бы не сделать этого с двумя незнакомыми мужиками. Всяко лучше, чем пойти и хотя бы попытаться восстановить себя, верно? Итак, конец этого вечера не был чем-то замысловатым и уникальным. Я выходил из клуба в сопровождении двух мужчин. Адалар стоял как раз напротив выхода. Мужчины быстро отправились восвояси, а вот мне попало больше даже, чем тогда, в первый раз. И меня положили в больницу. Я довольно легко отделался — просто множественные ушибы, пара сломанных ребер и отбитая печень. Ему же пришлось как-то договариваться с копами, чтобы его отпустили. Я провел в больнице около недели, проводя почти все время во сне. Мне снились отрывки из жизни, детство с Дрейком, Оливия, Эрик, и Адалар… Мне снилось так много Адалара и каждый раз я просыпался, ожидая, что он придет сюда и навестит меня, но он не приходил. И я снова погружался в сон, потому что он снился мне почти все время. Он не приходил, зато много раз приходили Дрейк с Дереком, они заваливали меня сладостями. А еще приходил Алан, ведь меня положили в мою клинику. Первые несколько раз он приходил молча, с очень мрачным видом опускал на тумбочку апельсины и яблоки, несколько книг, которые он явно взял из моего кабинета, сидел полчаса в абсолютном молчании напротив меня и уходил. Заговорил он ближе к концу недели, войдя с большой вазой и букетом лилий. Не нужно было быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, что они явно не от него. Я поглядел на них и не смог сдержать улыбку, что было в принципе очень тупо, а еще тупее было то, что мне с чего-то вдруг стало теплее на душе от этого букета. — Его выпустили сегодня, — сказал он, опуская вазу на тумбочку. — Я закрою глаза на то, что ты получаешь цветы от мужа моей сестры. — Я закрою глаза на то, что ты изменяешь жене с Тео. Он тихо посмеялся, у меня же от малейшего смешка кололи ребра, так что я попытался воздержаться. — Ты будешь жить, — сказал он, не глядя на меня, — и знаешь, я даже запишу все это, как оплачиваемый отпуск. Вернешься на работу без потерь. Сможешь и дальше бесить меня, потому что сейчас — будем честными — ты вызываешь жалость, не более. Ты рад? — Очень, — теперь я позволил себе улыбнуться. — И я хочу порадовать тебя: я увольняюсь. Его зеленые глаза изумленно распахнулись. — В смысле? — Я увольняюсь. Немая сцена.