Это всё сказки.

      Чонгук находится в небольшом (очень) культурном шоке, когда однажды после стука по табакерке, наружу высунулся не Тэхён. Морда, выглянувшая оттуда, самого что ни на есть бандитского вида, заспанная и только недавно вышедшая из состояния алкогольного опьянения, узкие прорези глаз и непередаваемый спектр эмоций на лице. Из приоткрытой крышки табакерки валил странный, густой дым, цвета болотной зелени, сирени и крови. Если бы не убийственно спокойная морда, то Чонгук бы подумал, что там, как минимум, пожар.       - Эй, ты. Какая у тебя мечта? Мечта? В смысле? Он так и спрашивает. Морда зевает во весь рот и лениво поясняет, разглядывая Чонгука с интересом юного натуралиста.       - Ну смотри. Я хочу большой дом, большие тачки и большие кольца, - далее следует смешок, который нельзя расценивать иначе, как издевательский: - но на самом деле, у меня нет грандиозных планов. А у тебя есть мечта? О чём ты грезишь? Чего ты хочешь? Это очень сложный вопрос. Особенно, если ты никогда об этом прежде не задумывался. Какое будущее может быть у игрушки? Тут предел мечтаний – остаться целым, невредимым, в своём первоначальном виде как можно более долгое количество времени. Чёрт скептически изгибает бровь на это заявление.       - Неужели это всё? Да ты совсем не умеешь жить, пацан.       Он вообще-то солдат, но его заставляют замолчать одним властным жестом. Чёрт смотрит налево, смотрит направо, словно бы его мог услышать кто-то лишний, а затем манит Чонгука к себе и сообщает доверительным шёпотом на ухо.       - Это они тебя принуждают. Они такие лицемеры, все они. А ты ещё не умеешь жить, понятия не имеешь, как надо летать. Как принимать решения – тоже не знаешь. Мечтать разучился, если когда-либо вообще умел. Это система, понимаешь? Раскрой глаза, вспомни, кем ты был…       -Ложкой… - собственный голос звучит неуверенно, и есть что-то такое в вытянувшемся лице собеседника, что заставляет Чонгука подумать, что он что-то не то сказал и лучше бы вообще не говорил. Морда бандитского вида устало вздыхает и демонстрирует максимально возможную степень разочарования при максимально высоком уровне равнодушия. Чонгук бы даже назвал это немного грубее, но мама-ложка не одобряла использование ненормативной лексики в речах своих сыновей.       - А что ты хотел-то? – морда словно бы резко вспоминает, что вылезла не по собственной инициативе, и без всякого стеснения разглядывает причину утреннего беспокойства. Причина переминается с ноги на ногу и вдруг выдаёт неожиданно детским, преисполненным надежд голосом:       - А Тэхён выйдет?       Морда внезапно начинает дико ржать (по-другому это и не назовёшь), бить ладонями по стенке табакерки, в припадке истерического смеха выбивая из неё дополнительные клубы дыма. Потом наклоняется пониже, грозясь вывалиться наружу целиком, и сообщает доверительным тоном:       - Тэхён ещё дня два не выйдет. На немой вопрос «Почему?» морда кивает в сторону, и Чонгук с удивлением замечает, что территория перед бумажным дворцом совершенно пуста. Ни балерины, ни лебедей.       - Чимин психанул, что я в вечном запое, решил, что сегодня его очередь. Тэхён пал жертвой обстоятельств, так что теперь у них там алкоголь, кальян из герани и лебеди. И вообще, мне пора, задержался я тут, - морда пытается скрыться в недрах табакерки, но оттуда раздаётся громкое, тягучее и слегка укуренное «Гукки-я», и попытка скрыться с треском проваливается. Из табакерки высовывается Тэхён, а вслед за ним и недовольная балерина, держащая в одной руке – сомнительного вида бутылку, в дугой – лебедя.       - Гукки-я, - тянет мечтательным тоном Тэхён и с зашкаливающей нежностью в немного косящем взгляде смотрит на Чонгука, после чего решает полностью выбраться из шкатулки. Получается неловко, Тэхён явно путается в собственных конечностях, но Чонгук его вовремя ловит. Слезать с чужих рук чёрт наотрез отказывается, аргументируя тем, что «С тобой так хорошо, Гукки, так хорошо». С этим трудно поспорить, и раз уж пьянствующая любовь требует посидеть на ручках, приходится сдаться. Да и было бы не совсем честно сказать, что Чонгук от этого не получает никакого удовольствия. Получает, ещё как.       - Я думал, у нас сегодня свидание, - Тэхён очаровательно смотрит виноватыми глазами побитого щенка, зарывается пальцами в угольно-чёрную шевелюру и начинает перебирать прядки.       - Чимин-и пришёл, и сказал, что я, как лучший друг, должен ему помочь. Чонгук краем уха слышит «Вы друг с другом впервые разговаривали, он даже имя твоё до сих пор не помнит» с претензией на шепелявость. Морда тщетно пытается отобрать если не бутылку, то хотя бы лебедя. Балерина агрессивно кивает Тэхёну и выдаёт стандартное для большинства ситуаций:       - Все мужики – козлы.       Чонгук искренне сомневается в принадлежности танцора к какому-то другому полу, но вслух засомневаться в этом очень сильно мешает жаркое дыхание прямо в ухо и влажный горячий язык, его облизывающий. Тэхён почти мурлычет в его руках, ластится и льнёт, словно кот. Пожалуй, стоит потом поблагодарить морду за то, что она в постоянном запое, а Чимина за то, что ему это надоело.       - Гукки вовсе не такой, он нежный, добрый, ласковый, заботливый, он приходит каждый день и всегда что-нибудь дарит. А ещё он не пьёт на посту, а пост у него постоянный, так что он совсем не пьёт. Правда, Гукки?       Чонгук готов согласиться со всем и на всё, лишь бы Тэхён перестал изучать его ухо языком. Его мольба была истолкована на небесах как-то превратно, видимо, он совсем не то имел в виду, но с уха язык действительно пропал. Перешёл на территорию за ним, под ним, на щёку, на шею, на губы. Очень трудно отвечать на что-либо в принципе, когда во рту хозяйничает чужой язык, гибкий и проворный. Тэхён ощутимо давит на затылок, не давая разорвать поцелуй, но Чонгук не особо-то и стремится, постепенно перехватывая инициативу под тихие, невозможно сладкие стоны. Чимин смотрит с откровенной завистью в глазах.       - Ну правильно, такого парня себе отхватил. Не то, что некоторые. Вот был у меня один, тоже романтик, смотрел постоянно издалека, чуть ли не раздевал взглядом…       - Это тот, который в окно улетел? – уточняет морда, непосильным трудом всё же отвоевав себе бутыль с алкоголем и с неприкрытым ехидством наблюдая за целующейся парой.       - Они все в окно улетали, благодаря одному мудаку, который если не пьёт, то спит, если не спит, то пьёт, - почти змеиное шипение заставило на миг оторваться от бутылки, но когда Юнги осознал, что это всего лишь недовольный лебедь, передавленный не менее недовольным Чимином, то бутылка снова вернулась к губам, прежде чем вернуться к своему хозяину.       - Но, согласись, у нас всё тоже романтично начиналось. Я тоже долго издалека на тебя смотрел. Ты смотрел на меня. Искра, буря, безумие. Чимин хмыкает, больше не пытаясь предъявлять претензии, и в следующий миг оказывается под боком, плотно прижимаясь к старшему.       - Искра, когда ты забил косяк и чуть не спалил весь мой дворец к чертям, буря, когда ты переборщил с ветром, и в окно не то, что игрушки, ребёнок чуть не вылетел, безумие, когда ты впервые… - понимая, что сболтнул лишнего, танцор резко замолк и прикусил внутреннюю часть щеки, безбожно краснея. Это всё алкоголь виноват! И герань. Некачественная герань и качественный алкоголь, да!       - Когда я впервые что? – лисьи глаза так и светятся лукавством, пока рука нагло исследует под одеждой упругий горячий бок. Тэхён тоже времени не теряет, упорно пытаясь содрать с Чонгука эту чёртову форму, но заклёпки, пуговицы и прочие мелкие детали множатся в глазах, перескакивают с места на место, наотрез отказываются подчиняться, но они ещё не знают, с кем связались. Если у Тэхёна не получится снять эту форму по-хорошему, значит, она будет снята по-плохому, проще говоря – разорвана.       - Когда ты впервые меня поцеловал, - слышится тихий ответ. Юнги с удовольствием отмечает покрасневшие кончики ушей, слишком милые, чтобы оставить их без внимания. Он склоняется к Чимину и легко целует его сперва в щёку, затем поднимается дорожками поцелуев к уху.       - Я тоже тебя люблю, - казалось бы, дальше уже некуда, последний рубеж пройден, но Чимин умудряется вспыхнуть ещё ярче, пряча лицо на груди Юнги. Он слышит это достаточно часто, но каждый раз – как первый, сладкий и возмутительно смущающий.       - Пойдём отсюда, я не хочу видеть, как мелкий будет раскладывать нашего лунного мальчика на всех горизонтальных поверхностях.       Чимин замечает, что Чонгук стоит уже с порванной в лоскуты верхней частью формы, и исключительно благодаря солдатской стойкости Тэхён до сих пор не прижат к чему-нибудь и не затрахан до полусмерти. Узкая ладонь накрывает глаза Чимина, после чего тот начинает судорожно кивать. Нет, это определённо не то, что он хотел бы увидеть от своего лучшего друга, но стоит признать, Чонгук горяч. Дьявольски горяч. Юнги каким-то образом читает его мысли и ласково тянет прямо в самое ухо:       - Я тебе там такое же устрою. Пойдём.       После чего оба скрываются в табакерке, оставляя едва ли не рычащего Чонгука без какой-либо моральной поддержки и причин сдерживаться. Ночь обещает быть жаркой.