Жить для... (Часть 3)

— Что ты думаешь делать с этими фотографиями дальше? — Не мне решать. Андрей сложил все снимки в тот же пластиковый пакетик и сунул обе пачки, и свою и мою, в шкатулку. И защелкнул крышку. Я выдохнул, с трудом поймал ухнувшее куда-то вниз сердце. — Что ты хочешь этим сказать? Андрей будто не слышал, все также сидел и смотрел на шкатулку, погруженный в свои размышления. Потом, усилием воли оторвал от нее взгляд, поднялся на ноги и отошел метра на два от стола. — Забери ее. Я нахмурился. Спрашивать его, а что, собственно, я должен с ней делать не стал. Понял уже, что это бесполезно. Оставалось самому решить этот вопрос. — Где она хранилась все это время? — Там, в крыле. Сюда никто кроме меня не поднимался никогда. Я… не опасался, что стащат. Хотя, пока мы с тобой торчали у Морозова, мне несколько раз приходила такая мысль в голову, что могут залезть. Или из обслуги кого подкупить. Я не удивился бы, если не нашел бы их сегодня. Хотя, обслуга про это крыло и не знает ничего. Только дядька…. — Поставим ее пока на место. Мне надо подумать. На самом деле, не о чем тут было думать. Их необходимо было уничтожить. Я знал это также, как и то, что Андрей ни словом не возразит, если я озвучу ему это решение. Но что-то меня удерживало…. Это чувство, что я что-то проморгал. Я решил, что еще раз, в спокойной обстановке пересмотрю эти фотографии, когда Андрея не будет рядом. Разберусь с этой проблемой и после уничтожу. Не дело — оставлять такой компромат. Заперев шкатулку в крыле и припрятав ключ мы спустились вниз — вымотанные и абсолютно больные. Мне было просто плохо. Андрею было очень плохо, но он держался. Он, дрожа всем телом будто в лихорадке, схватил первый попавшийся плед в спальне, укутался, забравшись в кресло с ногами, но не произносил ни слова. Может пытался не расплескать истерику, а может боялся, что прикусит себе язык — так его колотило. Я глянул на часы — 6 утра. Марина должна была уже встать. Идея попросить горячего чаю показалось неплохой. После чая и душа я, ничего не спрашивая и не пускаясь в размышления, просто взял и отволок Андрея в постель. Он выключился тут же. Да и я тоже. Сил не осталось никаких.

***

Я настоял на ежедневных прогулках. Собственно, Андрей и не пытался спорить, но изображал на физиономии великую скорбь и смирение каждый раз, когда я после завтрака мягко отправлял его одеваться. На самом деле, он и сам понимал, что сидеть дома нельзя, нужно двигаться, нужно пытаться нормализовать свой день, привести себя в порядок. Но сил не было совершенно. И у меня тоже. Особенно на следующий день после памятной ночи. Мы тогда сутки проспали. Маринка потом шепотом мне рассказала — она так испугалась, что даже рискнула зайти в хозяйскую спальню, проверить, живы ли мы вообще. Мы оказались живы, только очень крепко спали и на нее никак не отреагировали. И смех, и грех! Так вот, мы стали гулять. Разговаривали. Меня все время удивляло, насколько все вокруг ухожено — расчищены дорожки, посыпаны песком ступеньки крыльца. Февраль радовал мягким морозом и изумительным солнцем. И, несмотря на все наши проблемы, на душе становилось легче. Но это не мешало мне выворачивать Хозяина наизнанку. Я задавал ему вопросы. В лоб. Ведь он сам этого хотел? Я мучил его, вынуждая также прямо отвечать и, наверное, если бы он не хотел, он нашел бы способ уйти от ответа… Неправильно. Если бы не хотел так мучиться, он бы не отвечал. То, что он не хотел отвечать и так было понятно. Он бледнел, краснел, он умирал от стыда, но он не отводил взгляд, смотрел мне в глаза прямо, с вызовом. … — Что больше любишь плеть или кнут? — Кнут, наверное. Но вообще-то, под настроение. Иногда хочется мягкости. … — А если я ударю тебя по лицу? Как тебе получить пощечину от собственного раба? — Это невыносимо, Влад. Унизительно. От каждого удара внутри, будто вулкан разгорается и если не дать выплеснуться, я, наверное, взорвусь. Гневом, истерикой, не знаю, инфарктом…. — А если не позволю? — Буду орать, — усмехается, — ты, кажется, еще не слышал, как я могу орать…. … Вернувшись с прогулки мы, как правило обедали и шли отдыхать. Я мог просто уснуть. А мог воспользоваться его телом, поиграть, возбудить, трахнуть и уснуть потом. Это был такой чисто потребительский перепихон, мол, сейчас хочу и все тут. Другое дело — вечером. Вечером и он и я отрывались по полной. … — Почему ты сдерживаешься? Я же вижу — тебе хочется кричать…. — Маринка…. — И что? Разве это что-то новое в твоей жизни? Или ты думаешь, она не в курсе предпочтений Хозяина, проживая с тобой столько лет под одной крышей? Я думаю, пора заканчивать эту игру в прятки…. — Влад! Может не надо? … Так и пошло. И это было для него тяжелым испытанием, я надеюсь.

***

Он стоял в своем черном кашемировом пальто и черном в серую полоску шарфе, без шапки, немного растрепанный от ветра и в его лице было что-то… Вдали виднелся пруд и раскидистое дерево, склонившееся к самой воде… Позже я думал, что если бы не эта остановка во время прогулки, я так никогда и не понял бы, как же он слаб, как хитер, как дурит меня, как обманывает себя и лжет себе и мне и всем, кто его любит и пытается помочь. Как наркоман — точно знает, что наркотики сведут его в могилу, но не желает делать ничего, чтобы избавиться от зависимости и даже наоборот — врет, изворачивается, притворяется, только и мечтая об очередной дозе. Так и он…. Я так мало знал о природе мазохизма! Я совершенно не представлял, можно ли с этим нормально жить, тем более, когда человек так сильно погряз во всем этом. Нет! Я не собирался его переделывать, но тогда — это был первый и, пожалуй, единственный раз, когда я подумал, что не справлюсь, что его потребности значительно превышают мои возможности. И он тоже так думал раз оставил себе «запасной аэродром», место, где он сможет все завершить независимо от моей воли и своих обещаний? Он все говорил, но я в какой-то момент времени перестал его слушать, замер. По-моему даже дышать перестал, осознав, какая пропасть разверзлась у наших ног и заметив наконец, что Андрей чуть было в нее не ухнул. И я за ним. А он еще некоторое время говорил что-то, пока не заметил, что я уже не здесь, не слушаю. Посмотрел мне в глаза и… — Что, Влад? Что? — Как последний тупица я хлопал глазами, смотрел на Андрея и медленно-медленно у меня в голове формировалась мысль. Вяло отметил про себя, что, пожалуй, не видел Андрея таким испуганным и растерянным раньше. Мозаика сложилась — зима, покрытая снегом дорожка, пруд со склонившимся к нему деревом. Точеные перила лестницы, голые кустики рядом… голые деревья… голый… Я шагнул к нему, ухватил за шарф, тряхнул от полноты чувств и зашипел прямо в лицо. — Андрей, ты совсем идиот? Ты… у меня просто нет слов! Нет, ты просто…. Ты зачем это сделал? Ты чем думал?! И у тебя поворачивается язык говорить, что пытаешься жить будущим? Здесь? Ты же — как последний наркоша! Слова у меня закончились. Обида душила, какая-то ревность вперемежку с досадой. Будто бы грандиозный проект, который я холил и лелеял вдруг оказался подделкой. А мои собственные мысли и идеи — плагиатом. Будто я совсем не нужен. Не нужна моя помощь, не нужна моя любовь и все мои мучения ради него — просто пшик. Зачем, если у него под боком идеальное место, где он может чувствовать себя живым недозамороженным трупом? Он мне не отвечал, только хлопал глазами испуганно, и я поволок его ближе к пруду, к тому самому дереву, которое вблизи оказалось старой березой. — Ты здесь собрался жить будущим? Когда сам этот дом давит на тебя, мучает, уничтожает, высасывает силы и вгоняет в депрессию. Когда все, что тебя окружает — часть того давнишнего кошмара. Ты сам называл себя психом, это не мои слова. А я никогда не призывал тебя меняться, не считал тебя больным. Но как возможно находиться в балансе, да просто в здравом рассудке, имея такой страшный магнит под боком, который затягивает тебя в безумие? И как долго ты собирался молчать? Ты вообще собирался мне рассказать, что купил дом Петра Алексеевича? Как додумался-то? И это вместо того, чтобы постараться забыть! Выкинуть весь этот ужас из головы! А я башку сломал, откуда ты набрал все эти сумасшедшие игрушки! Да в таком количестве! А платьице то розовое тоже сохранил? Тосковал говоришь? Так хотелось, чтобы избили да выебали? Я, задыхаясь от возмущения и усталости, — он все-таки не пушинка — швырнул Андрея на снег около березы. — Ты поэтому не стал искать того мужика? Того, который вытащил тебя из полной жопы? Боялся, что узнает, где ты сейчас живешь? Да сообразит, какой ты псих? Стыдно было? Андрей отполз от меня поближе к березе, привалился к ней, будто силы совсем его оставили. Он ничего не отвечал, зажмурившись, но губы шевелились, будто он пытался что-то сказать. — Что? Я не слышу! Ты хочешь как-то это объяснить? Ты серьезно? — Прости меня, ну пожалуйста…. Я бы сказал…. Позже…. Ну прости. Прости дурака… Огромные, испуганные глаза наполнились слезами. — Я мучился. Каждый день, просыпаясь здесь в старой спальне Петра, каждый хлопок двери, каждый скрип половицы — я их помнил. Я мучился и мне это было нужно…. Не совсем это. Я хотел мучиться от твоей руки, я мазохист, но я никогда не хотел стать игрушкой в чужих руках. Я хотел наверх, но я хотел, чтобы ты был выше. Но… я подумал… если ничего не выйдет, я зря выжил тогда. Этот пруд — он мне нужен…. Я сам решу, когда…. — Ничего ты решать не будешь. Ты сегодня же выставишь на продажу этот чертов дом. Мы сегодня же сожжем те чертовы фотографии. Если тебе нужен загородный особняк — покупай, но это будет другой дом, другие стены, все другое. Подальше от Москвы, чтобы мы могли ходить за грибами. И пусть это будет река, не пруд. Я не хочу, чтобы хоть что-то напоминало тебе о Петре. Надеюсь, квартира с ним не связана? Я ревную, если хочешь. Ты мой. Только я имею право мучить тебя. Ты купишь все новые игрушки для себя — я не потерплю ни одной старой. Ты понял меня? Андрей покивал головой и, прикусив губу, окончательно расплакался.

***

В общем-то, с того дня все и изменилось окончательно. Он при мне отзвонился Анатолю, попросил подготовить документы на продажу Усадьбы. Сходили вместе к дяде Вове, сообщили ему. На вопрос почему, Андрей попытался уйти от ответа, но я ему не позволил, ответил сам, как есть: «Это бывший дом Петра Алексеевича, того типа, что поломал ему жизнь». Мне оставалось только радоваться, что дядя Вова — очень здоровый для его возраста дед. Он не стал хвататься за сердце — он схватился за ремень. И отходил Андрея на той самой памятной конюшне, выбив из него всю имеющуюся на данный момент дурь. А я стоял и смотрел и никак не мог решить — это для Хозяина в удовольствие или он действительно орет от боли и ему уже достаточно и он уже не хочет порки. Тем не менее, с того дня его самоуничижительный настрой стал меня даже пугать. Он прорывался теперь с ужасающим постоянством, показывая мне, что на самом деле все не так уж здорово, с его головой беда и нужно очень сильно подумать, как не допустить выхода ситуации из-под контроля. Он ходил, опустив голову, он выполнял каждую просьбу так, будто это приказ и за неисполнение его убьют. Он падал на колени, если ему казалось, что он что-то сделал или сказал не так. И говорить он практически перестал. Мне казалось — он перебарщивает, хотелось его одернуть, остановить, но где-то подсознательно я чувствовал, что лучше дать ему выплеснуться. Он так глубоко в это провалился, но это было ему нужно. Да, я знал, что никогда не воспользуюсь данными мне возможностями, никогда не обижу его. Но ему было необходимо знать, что могу. Могу просто так ударить, могу наказать, могу потребовать…. Ну и ладно. В его голове как-то уложилось, что он раб своего раба. Я его так не воспринимал, но пусть думает так, мне не жалко. Я мог даже попугать его для остроты ощущений. Найти повод, рассердиться на него за что-нибудь… Именно повод. Не причину. Я-то точно знал, что не может быть таких причин, чтобы я всерьез задумался о причинении ему вреда. И я в любой момент был готов вернуться на свое место. Оставалась еще постель. Он окончательно перестал сдерживаться. Он вытворял такое… если я начну рассказывать, то навсегда останусь красным как рак. Из Усадьбы мы уехали далеко не сразу, хотя я хотел, пытался его утащить. Но… он просил, умолял, он ползал за мной по всему дому, а на вопрос «ты сам хоть когда-нибудь прислушивался к моим мольбам?» мертвел так, что я понял — увезу его и нужно будет следить, чтобы не покончил с собой денно и нощно. Тем не менее, мое решение он не оспаривал, поручение Анатолю было дано, и я еще и сам ему позвонил. «Позволь мне привыкнуть к этой мысли» — это была единственная фраза, напомнившая мне прежнего Андрея, когда я, наконец, поддался на уговоры. А потом мы жгли фотографии в камине. В той самой комнате, где когда-то я принял его клеймо. Символично? Это случайно вышло, просто было самым удобным местом. Он сидел, закрыв лицо руками. — Андрей, — в ответ только дрожащий выдох, — Андрей. Закрой эту дверь. У нас будет другой дом. Слышишь? У нас будет река. И у нас будет другой камин. И там, у этого другого камина я поставлю тебе свое клеймо, хотя ты мой и без всяких символов. У тебя есть Дом. У тебя есть я.