Жить для... (Часть 3)

Я думал, он сядет в кресло, которое я придвинул. Но я ошибся. Он аккуратно опустился на колени возле моих ног и буквально на несколько секунд замер, застыл изваянием, будто начисто потерял связь с реальностью. А потом, как ни в чем не бывало, пачку с моими фотографиями отложил в сторону, а свои аккуратно вынул из пакета. Их было много, этих фотографий и Андрей сложил их большой стопкой, тыльной стороной вверх. — Они разложены здесь почти по порядку. Он взял верхнюю фотографию, перевернул и положил передо мной. — Эти фотографии сделаны в один из первых дней после приезда. Вот же, мне казалось сначала Петр меня держал все в той же узкой перевозке, а тут другая клетка. Подзабыл. Снимок не очень четкий, сделан в темном помещении со вспышкой. Маленькая клетка и Андрей в ней. Совсем мальчишка. Сидит, широко разведя ноги, а руки завел за спину — явно так приказали. Взгляд зверский, ненавидящий люто и дико было видеть такую ненависть на его таком молодом и красивом лице. Следующая фотография похожая, чуть лучше качеством. Потом еще одна, только поза другая, задом, лица не видно. — Он сказал — если вдруг тебя продавать захочу, нужно портфолио собирать. — Андрей с трудом выдавливал из себя слова. — Вот и щелкал со всех сторон. Издевался, конечно. Никуда он меня продавать не собирался. Убивал он всех, наигравшись. Но тогда я этого не знал. Несколько снимков стоя — фас, профиль. Черт! — Ага! Тоже заметил? Стояло, да еще как! Андрей рассмеялся, а у меня по спине потек холодный пот. — О! Смотри какая девочка! Андрей, уже бритый, в розовом воздушном платьице с оборками и лентами в горошек. — Смотри какая злая. Действительно — кажется, убить взглядом мог, но теперь там просматривалась еще и усталость. Губы растянуты в страшную улыбку — приказали? Рот — пустой прогал. — Зубы тут уже удалили, — пояснил Андрей, — но я тогда еще был… в себе. Еще понимал, что происходит. По-моему, это платье — единственная моя одежда за все время. Оно мне очень не нравилось. Когда меня так одевали — значит гости. Не, ну ты смотри! Взгляд-то, взгляд! Столько злости! — Андрей снова нервно рассмеялся. На следующей — Андрей стоит бочком, кокетливо задрав юбку, вульгарно демонстрируя гладкую задницу. — Как я тебе. Прям — бордельная шлюха. Хотя, видишь, еще не слишком растрахан. Даже с учетом лагеря в Эмиратах. Выстави такую на продажу — с руками оторвут. Как же я боялся… Последняя из этой серии фотография — тоже в том же платье, но снимали в другой день. Андрей ярко накрашен, вульгарно, пошло. Рот чуть приоткрыт и виден облизывающий верхнюю губу язык, а совершенно развратный взгляд так и провоцирует трахнуть. — Знаешь, как он такого эффекта добился? Здесь не видно, но там сзади в меня игрушку впихнул и включал, чтобы возбудить… Еще одна новая деталь — кудрявый черный парик. В нем он стал выглядеть лет на 5 старше. Он просто стоит, задрав юбку. Хорошо виден его стоящий колом член. И не злость, а бесконечное презрение в глазах. — Тебе очень идет макияж, — я подумал, надо ему это сказать, потому что, во-первых, это правда, а во-вторых, мне показалось, ему это нужно. Он улыбнулся, сдержанно, но вполне определенно. — Ты умеешь делать? — Конечно умею! Сколько лет на сцену ходил. И… мы купим тебе платье. Не такое убогое. Красивое, даже шикарное. И парик — дорогой, красивый, а не эту дешевку. — Надо же, а Петр говорил — парик дорогой. Драл меня, когда я его испортил. — Фигня. Петр может и заплатил за него дорого, но не разбирался, вот ему и втюхали. А я подберу хороший, качественный — тебе понравится. — Главное, чтобы я тебе в нем понравился. Я протянул руку и приподнял его голову за подбородок, посмотрел глаза. Я — обычный человек с обычными мыслями… Сколько раз приходил мне в голову вопрос — а это вообще лечится? Мне, обычному человеку. Разве прежний я, тот который до рабства, не запихнул бы его в психушку, прознав про его наклонности и интересы? О да, он точно знал что его ждет, если он позволит себе сдаться, раскрыться, потерять самостоятельность раньше времени. Он и сейчас не уверен. Его несмелое, подавленное желание нравиться мне вызывало приступ нежности. В его доверчиво распахнутых совершенно черных глазах я видел жуткую какую-то смесь из стыда, и неверия, и надежды. Как же он устал, мой золотой мальчик. Но я теперь полностью готов принять его таким, какой он есть. К черту нормы! К черту сомнения! Не отдам. — Ты мне очень понравишься. В любом виде. Вот такой — на коленях, в платье или в костюме, с диким раскрасом или в директорском кресле, слабый или властный. Любой. Показывай дальше свои прекрасные фотографии — я вытащу из них все, что могло бы тебя привлечь и сделаю это для тебя. Андрей опустил голову и отложил в сторону просмотренные снимки. Следующая серия фотографий была явно с какой-то оргии. Кровь, страшные рубцы на теле, изможденное лицо Андрея. Плети, веревки и распахнутый рот — я почти слышал его крик. Чьи-то члены — ни одного лица не видно, кроме его. Вокруг него кружится, кружится хоровод из демонов ада и он вопит и просит и я чувствую его ужас и боль и знаю — самое страшное еще впереди. Одна оргия. Потом, по дате понял, что другая. Те самые гулянки, что случались у Петра по выходным. И, да, на этих фотографиях Андрей еще прежний. Злой, уставший, но живой…. Отдельно — фотографии напрочь развороченного ануса и мне хотелось снять с него штаны и проверить — что там сейчас, все ли в порядке? Разве можно так относиться к своим вещам?.. — Он не считал меня рабом, не считал своей собственностью. Он знал, что попользуется и вышвырнет. Может и отпустил бы, если бы не боялся, что правда всплывет. Поэтому, для меня был только один путь — в могилу. Как и для тех шестерых передо мной. Я быстро это понял. Когда выяснил, что он не собирается меня лечить. Там не было никого, кто помог бы… Никого..... Мне вспомнилось, как я сам скулил от каждого проникновения — пусть нарочито грубого, но на самом деле, я тогда понятия не имел, что такое грубость. Я вспомнил, как Анастасия Павловна орала на Андрея, ругая за неосторожность, а тот только слушал, ни слова не возражал. Вот вам и разница. Он должен был умереть. Я должен был выжить. Пьяные слезы потекли при этом открытии… А может и не пьяные. Вот немного другие фотографии — он делает минет, а его фотографирует тот, кому он этот минет делает. Сам Петр, наверное. Андрей стоит в такой позе, что видно и его возбуждение. Смотрит прямо в объектив. И мне вспомнилось поучение Анатоля — «Хозяева любят, когда раб смотрит на них, делая минет». Да, его точно заставили смотреть в глаза мучителю. Я вспомнил, кажется, все свои минеты… Я ненавидел это сначала. Я полюбил это делать позже, ублажать его. Я думал — я сломался, а мне просто понравилось. Вот после этой серии фотографий, Андрей впервые хриплым голосом сообщил, что надо выпить. И я с ним согласился. Это позволило привести расшалившиеся нервы в относительный порядок. Его рука дрожала, он отводил взгляд. Снова налил «на два пальца» себе и мне тоже. Выпили молча, как лекарство, поморщившись. — Это необходимо, — я будто уговаривал его, но на самом деле, кажется, больше уговаривал себя, — Не о чем жалеть. Я потребовал, и ты не мог отказать, разве не так? От тебя это не зависело, если ты не хотел начать нарушать правила с самого начала. И, на самом деле, ничего катастрофического не произошло. Я просто буду, наконец, знать. Я не психолог, Андрей, но даже я понимаю, что пряча проблемы, невозможно от них избавиться. Ты просто устал их прятать. И справляться с ними в одиночку. А я должен знать врага в лицо, чтобы помогать тебе. Я живу для этого. Все сделаю для твоего блага, Андрей. Как раб, как друг, как любовник. Мелькнула мысль, что когда я выпью, то становлюсь не в меру болтлив. Мы вернулись к фотографиям. Следующая серия — Андрей связан каким-то неимоверным образом — стоит на одной ноге, прикованной к полу, вторая поднята, прикручена к рукам, и вся эта скрутка натянута к потолку. — Ну, если учесть, что растяжки у меня почти никакой не было… я орал как резаный, когда он меня вот так растягивал и трахал в такой позе… Хорошо хоть с перерывами. В первый раз сознание от боли потерял, а он потом смеялся, что очень вовремя. Смог задрать мою ногу в расслабленном состоянии. Я потом некоторое время вообще ходить не мог. А потом началось. Темное помещение, деревянный вольер с сеткой-рабицей, и тело Андрея где-то под тушами хряков. Часть фотографий была размыта, но были и очень четкие. Вот Андрей вцепился в сетку пальцами — вспышка осветила его лицо. Его взгляд наполнен ужасом и мольбой. Сзади него пристроился черный боров, навалился всей тушей на спину и совершенно понятно, что он там делает. Вот Андрей ползет куда-то — руки и ноги согнуты и перетянуты веревками, а сзади толкаются те же боровы, суют свои пятаки ему в зад. Вот Андрей, измазавшись в навозе, распахнул рот и, видно, кричит дурниной, руками упирается в землю, рот раскрыт, а в глазах вообще что-то невообразимое. Не просто ужас — безумие. Вот темная фигура на заднем плане тычет в Андрея палкой, гоня по вольеру…. Петр фотографировал его даже, когда он спал, измученный издевательствами, привалившись к боку одного из хряков. Я вспомнил себя на псарне. Собаки — они же мягкие, дружелюбные даже. Господи! Никогда не думал, что скажу это, но уж лучше с собаками…. Меня трясло. Я только теперь заметил, что Андрей перестал комментировать, поднял на него взгляд и пришел в ужас. Он смотрел на свои фотографии с нежностью и тоской, будто видел в них что-то ценное и важное для себя. Так смотрят старики на свои фотографии в старых альбомах. Так тоскуют по прошлому…. Наверное, было в этом что-то для него — целый год его жизни, улетевший коту под хвост и уничтоживший его. И если до этого года Андрей знал, что любит, что его любовь какая-то странная, неправильная, то после… он стал, кажется, понимать только такую любовь — сквозь кровь, сквозь ад, сквозь уничтожение. И какие боги спасли меня и защитили… именно защитили, сейчас я осознавал это однозначно. Каким образом я выжил столкнувшись с его сумасшествием? И неужели он тоскует по такому? Нет, я знал точно, что он все понимал — всю свою ненормальность, все свое покореженное мировосприятие и пытался бороться с этим, и пытался выжить. Он просто не знал, как это сделать после всего. После той серии в свинарнике настроение фотографий изменилось. Андрей изменился. Он стал таким, каким я увидел его два года назад. Мрачным. Потухшим. Сумасшедшим. Потерявшим все человеческое и понимающим только мучения и жестокость. Если улыбка на первых фотографиях была похожа на звериный оскал, то на этих — это была действительно счастливая улыбка, радостная. Он радовался собственным страданиям. Кажется, он решил, что пытки — это нормально и правильно, что ничего больше он и не заслуживает. Много фотографий на улице. Зима и Андрей тащит во рту какую-то палку. И те, о которых он вспоминал, где он стоит нагишом у крыльца и мочится, задрав ногу, по-собачьи. Я не мог поверить, но на его физиономии было написано неподдельное удовольствие. — Да, вот здесь я уже совсем невменяемый, — хрипло прокомментировал Андрей, — Видишь, аж свечусь весь, до того доволен. — А сейчас? — не успев остановиться, спросил я и прикусил язык. — Сейчас мне за это стыдно. Но во мне остались эти ощущения, этот восторг, что мог служить Хозяину для развлечения, что я, такая падаль, мог хоть чем-то его порадовать. Я готов был делать что угодно, в лепешку расшибиться. У меня что-то сдвинулось в башке. Казалось — если я не испытаю боль, если меня не ткнут мордой в дерьмо — день прожит зря. Я чувствовал разочарование от такого дня. Мне стало не хватать пыток. И я скучаю по этому ощущению счастья, когда, заставив меня перетерпеть адские муки, Петр уходил, кинув напоследок — «спи, сучонок». Я… первое время, как освободился, без этого «спи, сучонок» заснуть не мог. Руки резал… чтобы хоть как-то искупить свою вину за то, что не терпел боль в течение дня. На всех оставшихся фотографиях Андрей улыбался. Черный провал беззубого рта и безумие в глазах наводили на меня ужас. Развратные позы, сношения с одним, двумя, тремя мужиками. Истеричное веселье от собственного унижения…. Ни одного постороннего лица — только члены и лицо совершенно довольного Андрея на всех фотографиях. — Знаешь, наверное, именно вот за эти фотографии, именно вот за это ненормальное блаженство, написанное у меня на физиономии, я и убил потом Петра таким зверским образом. Своими руками убил. Не мог ему простить, что он меня довел до такого скотского состояния. Останься я нормальным — его просто пристрелили бы. Но я, когда мстил ему, хотел именно еще и растоптать, чтобы он почувствовал всю глубину унижения от своей смерти. Но я тогда еще не знал, насколько у меня не все дома. Если б знал, наверное, устроил бы ему пытку не на час, а суток на трое-четверо. На кол бы посадил и чтоб не сразу сдох. Я кивнул. Да, я понимал, о чем он. То, что он понял позже, привело к тому, что все не доставшиеся Петру пытки я принял на себя. И во искупление собственных грехов. — А почему ты не обращался к психологам? Помогли бы. Деньги у тебя были…. — А кто сказал, что не обращался. Был один еврей. Мне его Алекс нашел. Я не мог рассказать ему все, но он толковый был, говорил, чтобы рассказывал только то, что могу. Он сказал — попробуй найти что-то… зацепиться за это. Может это поможет тебе вытащить на свет божий твое желание жить. Найди себе ради чего жить. И я начал учиться. Всегда любил. Потом работать. Потом вытащил воспоминание о тебе. И подвинулся уже на этой почве. Понимал — что-то не то делаю, не о том мечтаю, не того хочу. Дальше ты знаешь, что из этого вышло. Меня тошнило. Я действительно боялся, что меня вырвет. Осталось уже совсем немного фотографий, а я чувствовал, что силы мои на исходе. И вдруг, в самом конце один кадр — Андрей, голый, связанный, какой-то скособоченный, бредет по дорожке. Нечаянный поворот головы и один взгляд в объектив. Он здесь. Вернулся. Его разум вернулся. И надежда. Решимость откуда-то снова во взгляде и в упрямо изогнутых окровавленных губах. Если бы Петр сразу увидел этот кадр, осознал бы его значение, он мог бы успеть убить. Но видимо не понял. Не заметил. Щелкнул и пошел дальше. А я все смотрел на этот кадр и никак не мог понять, что в нем не так. Будто подсказывает что-то. Какая-то мысль мелькнула и растворилась так и не зафиксировавшись. Три последних фотографии — Андрея, связанного, опускали в не до конца оттаявший пруд и фотографировали. На этих кадрах я вообще перестал дышать. Я, в принципе, помнил рассказ Андрея, знал, что там происходило, но увидев фотографии, кажется, сам немного сошел с ума. Я долго молчал. Андрей тоже не шевелился. Я еще раз взял в руки снимок около пруда, потом подумал и достал тот, где он около лестницы. Поймал опять это чувство, будто не вижу чего-то важного. Все смотрел на эти две фотографии и никак не мог понять….