Хочу рассказать вам одну историю...

Просыпаться от запаха свежеприготовленного омлета с томатами и зелёным луком куда приятней, чем от звона противного будильника. Мышцы размякли, превратились в сырое тесто. Казалось, из Мюних можно слепить шарлотку или завязать в узел ноги. Вставать не хотелось абсолютно, как и проделывать монотонные утренние ритуалы. Распущенные волосы едва приглажены расчёской, вчерашнюю юбку сменили пижамные штаны, а поверх женщина позволила себе надеть шёлковую майку с кружевом на узких бретелях. Красоваться было нечем, и всё же столь откровенный и бунтарский акт своеволия задавал настроение на весь остаток дня. Не помня, когда она была в столь приподнятом настроении, Гретта мило улыбнулась брюнету, проведшему, по всей видимости, целое утро у плиты. Манящие запахи жареных яиц будили аппетит ничуть не меньший, чем голый торс под свободной майкой и обтянутые спортивными штанами сбитые бёдра. Чтобы кто ни говорил о платонических желаниях и растлении умов нынешних, а любоваться подобным видом очень даже приятно. - Надеюсь, моя стряпня хоть немного похожа на то, что люди называют едой. - Брось, ты замечательно готовишь для... лебедя, - тихонько хиихкнув Гретта с воодушевлением принялась поглощать за обе щеки завтрак, пока довольный похвалой парень с лебезением смотрел за женщиной. - Ты сам-то поел? - Не беспокойся, я не нуждаюсь в человеческой пище. - Вздор, - с укором учителя зыркнула исподлобья Мюних. - Морковь люди тоже едят, как и хлеб и пшено. Не замечала за тобой поедания тушек мышей или крови единорога. - А, ну... Я не хочу особо есть по утрам, потому что больше живу в ночное время, когда народ спит. - Чонгук виновато улыбнулся, ероша волосы. Не говорить же хозяйке дома, что водорослей с гусеницами и прочими насекомыми входят в постоянный рацион, а не мучное и сладости. Пшена и картофеля тот не нашёл, а спрашивать было стыдно. - Хм, как скажешь. Остаток трапезы они провели в молчании. Пока брюнет залипал на пропадающий желток во рту, голова Мюних истошно готовила план побега, нежели план дальнейших действий. Кое-как усмирив рой мыслей и предположений, учительница спросила: - И что теперь? - В смысле? - Какие планы на будущее? Улетишь обратно домой или дальше, на юг? - Пока не думал, если честно. Дяде тяжело держать ферму и ювелирное, так что, скорей всего, придётся вернуться. Хоть чем-то да помогу им. - Понятно... Молчание - А у тебя какие планы? - Если честно, я всю ночь думала над твоими словами и... - И...? - И я бы хотела уехать из города. - Яркая улыбка озарила лицо юнца. - По крайней мере я напишу в несколько разных школ, а может и университетов с запросом на вакантное место, а там уже как пойдёт. - Это отлично! Я так надеюсь на твоё счастливое будущее! - Но, не сочти меня за эгоистку, но... я бы хотела уехать с тобой. Немного опешив, Джей едва не выронил изо рта мятый листик герберы с подоконника и как-то странно уставился на женщину. Конечно, Мюних понимала: молодому сванхамру не за чем ехать со взрослой женщиной куда-либо, ибо будет это смотреться странно и непристойно. И всё же надежда поселилась в потрёпанном сердце и не делала оттуда уходить. Джей во все времена дарил ту самую бесценную, крепкую поддержку, в которой так нуждалась слабая женщина. Без Джея она вряд ли сможет рискнуть круто поменять спокойную жизнь в провинции, сменить коллектив и должность. При всей сопутствующей удаче, ни один человек не сможет удержать шанс в руках, если ему не хватит смелости настоять на собственной выгоде. Здоровый эгоизм должен присутствовать в каждом человеке, но, увы, не каждый способен реализовать потенциал. И эта мысль не давала Мюних покоя. Она просто вцепилась в идею побега в стиле Ромео и Джульетты, хоть и признавала абсурдность ситуации. - Я даже не знаю... - Парень нарушил нескончаемый поток мыслей в голове учителя. - Я понимаю... - Нет-нет! Просто... я в том плане, что... - Ох, право, не оправдывайся. Я прекрасно понимаю: возрастная женщина в обнимку с молодым привлекательным парнем переезжает в большой город. Выглядит ужасно. - Нет, я в том плане... я ведь сванхамр. Оборотень. Мне нужна моя среда обитания: озеро или пресный водоём, поля, трава, лес. Это моя жизнь. Я не смогу жить в городе постоянно. - Я и не прошу... - Но ведь мне придётся улетать на зимовку. Лететь на озеро, копаться в иле и всё такое... - Ты бы мог стать домашним лебедем. Люди ведь держат разных животных дома, кормят, заботятся о них. Ты тоже можешь жить в доме. - В доме... - чёрные глаза влажно заблестели. - Что с тобой?... - Ничего, я просто... - Просто что...? - Просто... иметь свой дом. С тобой. Это нереальное нечто. - Отчего же? - Ты правда готова кормить меня и обеспечивать едой, кровом? Ты правда будешь чистить мне перья и всё такое?? - Да, Джей, чистить перья и всё такое, - женщина снисходительно улыбнулась наивности и непринуждённости юноши. В её глазах они уже жили в просторной квартире с маленькой террасой; Гретта уходила в колледж на занятия, а Чонгук в это время готовил обед, поливал цветы и собирался в вечернюю школу или на занятия с домашним учителем. А может и в утреннюю школу, а после вдвоём собирались на обед дома, болтали о прошедшем дне и мило сидели у телевизора, обнявшись под одним пушистым пледом. Предаваясь желанным иллюзиям, Мюних не заметила, как потеплел взгляд брюнета и с какой лаской он взял женщину за руку и поцеловав ладонь. Впервые ему предложили дом, место, где он мог быть собой и быть рядом с дорогими людьми. Выходившая его семья тоже считалась за близких, но вряд ли можно считать человека, заменившего тебе отца и брата, за близкого по духу человека или второй половинкой. Он был безмерно благодарен им, но чувство бремени на их плечах ложилась бременем и на сванхамра. Постоянные расспросы и подозрения в сторону доброй, прилежной семьи делали сердцу юноши боль, сравнимую лишь с ударом ножом в сердце. Если бы только Чонгук был храбрее и настойчивее, лебедь давно уже бы покинул родные края и полностью встал на ноги, обретя опору в себе самом. И возможно, - пролетела шальная мысль в тёмной головушке - это шанс доказать себе и другим, что Чонгук не трус. Тяжело выдохнув, Джей заговорил: - Единственный, кому здесь нужен пинок к действию, это я. Мы оба хороши, Гретта. Я ругаю тебя за страх перед неизведанным в большом городе, а сам не могу сдвинуться с насиженного места. Нам обоим пора меняться. Менять жизни, менять гнёзда. Возможно,... Нет, ты права. Да... - робкий кивок сменяется громким хрустом шеи и впивающимися угольными глазами с безумной улыбкой - Да, давай уедем! Оставим всё плохое и начнём с чистого листа! Ты найдёшь хорошую работу, а я пойду в школу, чтобы попасть в университет. Я верю, что у нас всё получится! Джей улыбался во все тридцать два зуба. Гретта смотрела на ровные квадратные зубки, и подсчитывала деньги в банке для найма адвоката по разводу и грузчиков для перевозки вещей. Золото солнца заливало кухню.

***

Набитые скупыми стопками одежды чемоданы скромно стояли в углу. Неспешно протирая пыль и попутно обсуждая с директором закрытие дел в школе, Гретта готовилась к самому сложному и дерзкому поступку в своей жизни. Неловкость повисла плотным пологом на доме после первых истерик главы семьи в сторону жены и её, якобы, любовника. Вся грязь, скопившаяся за годы брака, вылилась в обвинения в измене - «Правильно я делал, что хотел съехать подальше от такой шлюхи, как ты!» - грязь, настолько плотная и вязкая, что рот мужчины заполнялся слюной той же консистенции и облеплял глотку до громкого кашля. А Гретта тихим голосом, словно вселенская карма, раз за разом вещала: это персональный ученик, занятия проходят вечером после работы, а голый торс в тот день - ну, пролил сок на футболку, пришлось застирать. Что в этом такого? И как бы сильно не хотелось, чтобы семейная ссора не гуляла по ушам всей округи, уже через пару дней, после заявления об увольнении, директор школы коротко поинтересовался у Мюних, всё ли так плохо в браке. Несмотря на крупный скандал с Готфридом, Джей периодически приходил помогать собирать и выбрасывать ненужный хлам в мусорные баки. В сердцах, Гретта проклинала каждого жителя маленького городка, мысленно ставя пометку «оставить часть посуды здесь», поскольку оставлять бедолагу Готфрида без элементарной возможности сготовить бутерброд в микроволновке было бы жестокостью. Оставшиеся кастрюли и сотейники с соусниками и супницами аккуратно заворачивались в газеты и тряпки. Их складывали в коробки с надписью «Хрупко!». Последующие сборы продолжались, в целом, бодро, не считая усиливавшиеся приступы мигрени. К несчастью, проблема не приходит одна. Ещё один день подготовки начался с выговоров главы семьи - отвратные тосты с беконом. Мельчайшая оплошность - Мюних тут же попадала под горячую руку. Фиолетовые и красные пятна от подножек и грубых хватов за запястья кляксами расплывались по сухой коже учительницы. В школе она это всё списывала на вывернутые от тяжести запястья, и лишь один человек знал, что это не так. Он пропал. Просто в один день не пришёл. Хоть Чонгук и лебедь со своими животными повадками и нуждами, вроде погреться на солнышке и словить пару рыбёшек на ужин, опаздывать или вовсе не появляться было не в его характере. Первый час Гретта думала, что паренёк заигрался, забылся, разморенный наступающим теплом и комбикормом от туристов, но второй час уже не предвещал ничего хорошего. Телефон завести не представлялось возможным, так как у сванхамров нет карманов, а оставлять подобный агрегат в штанах на причале чревато. Закончив мелкую уборку, Мюних спешно оделась и направилась в город. На набережной как обычно тусовались толпы туристов, фотографируя и громко комментируя красоты местных лесов и живности, однако среди лебедей не было того самого чёрного с завораживающими глазами. Паника нарастала с удвоенной силой, когда Мюних увидела мелкую стычку между школьниками и шеф-поваром популярного ресторана, вызванную пикетом. Дети истошно доказывали о несправедливости и дикости употребления лебедятины, а повар, в свою очередь, раздражённо вздыхал и просил дать пройти. - Как вы можете творить подобное?! Это просто варворство! - Да с чего вы взяли, что я подаю лебедятину? Вы хоть раз видели, как я убивал их или разделывал, а?! - Нам достаточно того факта, что за последнюю неделю пропало два лебедя, белый и чёрный! - Да улетели они, наверно. Причём тут я?! - При том, сэр, что приезжающие туристы в погоне за экзотикой готовы платить большие деньги за деликатесы, а вы плюёте на природу и принципы и продаёте блюда из мяса лебедей! - Боже мой, сумасшедшие дети!... - В конец рассерженный шеф-повар спешно удалился в сторону ресторана, толкнул плечом девочку с каштановыми волосами и транспортёром в руках. Это была Анна, сидевшая на холодном асфальте и льющая горькие слёзы обиды. Гретта поспешила на помощь к пока ещё своей ученице, и взволновано заговорила: - Анна, что произошло? Как пропали? Когда? - Фрау Мюних, - шмыгнула в начале монолога девчушка, - мы слышали, как какой-то турист месяц назад хвалился, что заплатит любые деньги за деликатесы из лебедей. Мне стало мерзко от этих хотелок, и я рассказала ребятам о нём. Ну, мы и решили следить за лебедями. Приходили каждый день, считали их, фоткали, подкармливали. Одному даже умудрились нацепить браслетик на лапку. И всё бы было хорошо, но неделю назад я увидела того самого мужчину здесь, в городе! Опять! И я испугалась, что он приехал за несчастными животными! Мы решили караулить озеро по очереди, но сам мужик не приходил на набережную. Только сэр Гильйом из «Шхлосбраухаус» высматривал что-то в воде. Я сначала думала, что он присматривается к рыбе, но удочки у него не было никогда, да и рыбак из него никудышный - я спрашивала у отца. И на следующую после его визита ночь один лебедь пропал. Родители не разрешили нам караулить по ночам, поэтому Карл, я, Мари и остальные могли сидеть только до одиннадцати ночи. Видимо, тогда он и приходил, этот гнусный шеф... С каждым словом, кожа Мюних всё холодела, а губы сжимались в белую полоску. - Ты так уверена в его виновности. Почему? - Задав вопрос, Мюних прикусила себе язык, потому что на самом деле не хотела знать ответа. Точнее, она боялась услышать то, что повергло её обрастающий надеждой и любовью новый мир разрушился так и не достроившись: - Потому что тот турист-живодёр живёт в отеле напротив и завтракает там каждое утро.

***

Пробраться на кухню не было сложно, если знаешь половину города и имеешь какой-никакой, но всё же статус и уважение. Камила, посудомойка и, по стечению обстоятельств, хорошая подруга матери Анны без раздумий пустила их на кухню через чёрный вход. Кухня кипела запахами и энергией проносящихся вдоль плит су-шефов и поваров, которые были слишком заняты, чтобы заметить посторонних. Гретта и Анна совместно разработали план высвобождения птиц, как и способ побега при неблагоприятном исходе. Любая дверь могла оказаться той самой, ведущей к «чёрному тайнику» с разного рода контрафактом и запрещёнкой. Уповать на удачу - вот что оставалось двум отважным женщинам в столь жуткой бондиановской ситуации. И, к счастью, та повернулась к героиням лицом. Железная дверь холодильника стояла в неприметном дальнем углу и больше походила на дверь в подсобку, недели склад для хранения. Применив некоторую силу, проржавевший замок поддался и открыл взору тёмный тамбур с пустыми полками и дверью в противоположном конце. Стараясь не упасть или напороться на какую-либо нить или намёк на сигнализацию, мелкими шажками девушки подобрались к двери и двинули - слава богу - засов. С диким скрипом дверь поддалась и недовольно открылась. На полу сидел обнажённым темноволосый парень, успокаивая белого лебедя в руках. На обоих были затянуты верёвки на шеях, но, видимо, после превращения у Чонгука красовался бардовый след от толстой верёвки. Гретта молниеносно уселась рядом, осматривая драгоценного сванхамра, зацеловывая до пляшущих кругов под веками. Облегчение вместе со слезами вырывались из женщины, придавая физические силы для распутывания тугого узла на шее. «Затягивающаяся петля», прямо как на их с Чонгуком будущем. - Почему ты не сбежал? У тебя же была возможность обратиться человеком и выломать дверь! - Меня... притащили в мешке. Дверь открывается... только снаружи. - ослабевшие дрожащие пальцы указали на внутреннюю часть двери, где не было ни ручки, ни щели вместо нее. Анна, едва отойдя от шока, встала в проём, чтобы не дать двери захлопнутся. Гретта была благодарна ученице за отсутствие расспросов и паники - голый и полуживой незнакомец в петле заинтересовал любого бы. Сейчас главное было найти что-то острое и обрезать силки, чтобы выпустить на свободу жертв на убой, но лишь нашла пыльный отрез парусины и укрыла им юношу. - Анна, срочно, найди что-нибудь острое или сходи на кухню и забери нож. - Как только девушка ушла, Гретта позволила себе расплакаться сильнее и вжаться в тяжело вздымающуюся грудь. - Почему ты так глупо попался? Ты же так осмотрителен! - Я уже плыл к пирсу, когда... на меня кинули сачок, а потом... затащили в мешок. Когда я очнулся, на мне уже была петля. - Но ты ведь мог бы разбить окно, разрезать веревку и вылететь! - Наверно. Да... Но... Я просто застыл на месте от страха. Сколько раз я встречал охотников с жадными до добычи глазами. Они смотрели на меня и разделывали взглядом, ощипывали, подваривая на костре воду. И я... словно вернулся в те далёкие времена и не смог выбраться из пут. - Мой маленький... - Когда мне пришлось превратиться... обратно, я едва не задохнулся. Этот жуткий узел... затягивается туже, если много двигаться. Я успел хотя бы немного растянуть его крылом, но это не особо помогло. Пришлось терпеть, пока петля не разошлась на ширину моей шеи... - Мой родной... Я тебя вытащу отсюда. Верёвка была, увы, надёжно пришпилена к прибитому к стене куску доски. Из-за него отвязать хотя бы другой край силков не предвиделось возможным. - Ты мог бы стать лебедем обратно и выйти из петли, разве нет? - Да, но мне... всё равно... было бы... не выбраться. - С каждым словом, голос всё заметнее хрипел и слабел. Было видно, что ни сванхамра, ни его друга не кормили и просто держали в загоне до часа икс. - Они хотят... - Съесть меня, знаю. Привык уже, - усмехнулся парень. — Неужели ничего нельзя сделать? — Спросила она. — Лебедь, они меня считают едой, — Сказал Чонгук. Всё самообладание фрау Мюних ушло на то, чтобы не уставиться на него ещё больше или впасть в праведный гнев. — Лебедь — это прекрасно. Но некоторые... не способны увидеть нашу красоту. Они видят лишь игрушку, завлекаловку, что можно зажарить и проглотить, не распробовав. - И что же ты предлагаешь? Так не может продолжаться вечно... - Чонгук жёстко ухмыльнулся, закашлявшись. Чёрные, некогда восторженные глаза отсвечивали сталью и глубокой чернотой, полной гнева и ненависти к людям: — Раньте кого-нибудь из них. Они уважают боль. Произнесённые слова разразились громким стуком в тамбуре и возней, совмещённой с криками. Через пару секунд в кладовку врывается Гильйом, таща за руку Анну. Без ножа. - Что вы себе позволяете?! Это проникновение на частную территорию! Убирайтесь, или я вызову полицию! - распухшее от негодования и стыда красное лицо мужчины готово было вот-вот лопнуть, сотвори ещё какую гадость ему под нос. Чем не побрезговала воспользоваться женщина: - Мистер Гильйом, вам известно, что похищать и готовить фрикасе из лебедей запрещено нашей общиной? Округом Бавария любой подвид лебедей является животным, недопустимым для разведения и употребления в качестве пищи! Возмутительно! - Как вы смеете указывать мне на законы, прокравшись в мой ресторан, на мою кухню! Я сейчас же вызову полицию! - Нет, не вызовите. Мужество женщины проявляется во время охоты. И если на охоте её дитя - добыча, то мужество раздувается до свирепости и ярости. Сухонькая женщина с неповторимой мощью буйвола наступала на шефа, скрипя потёртыми каблуками по скомканному сену. Ловким движением руки она выхватила чёрный прямоугольник из масляных рук мужчины и сжала в кулаке с такой силой, что тот сложился в бабочку и рассыпался оскольками защитного стекла. Её ноздри расходились как труба паровоза, мчащегося под откос; волосы змеями вылезали из затянутого тугого пучка, а кожа раскраснелась от жаркого гнева внутри тела. Стальные впалые глаза вцепились в Гильйома, словно гарпуны, пока пальцы женщины незаметно для жертвы обвили запястье повара и сдавили так сильно, что тот взвизгнул. - Что... что вы себе позволяете?! - Голос от шока начал попискивать, а губы синеть и белеть на лице Гильйома. - Вы сейчас же отпускаете птиц, а тому уроду, что заказал их вам - от меня лично - засунете башмак в задницу так глубоко, чтобы его желудок, наконец, насытился. Я ясно объясняю? Дребезжащий двойной подбородок хлопал о кожу шеи, покрытый липким потом страха и ужаса. Видать, все женщины - ведьмы. Гретта схватила нож с пояса мужчины и приставила к одной из складок подбородка: - Если я ещё хоть раз увижу или узнаю, что не хватает лебедей на озёрах, я твой собственный хрен пожарю и скормлю тебе под сранным соусом бешамель. Понял, гандон? - Пока почти вывернутое запястье Гильйома медленно наполнялось кровью, а подбородок продолжал неистово трястись вместе с опухшим лицом, Мюних обрубила силки у птиц и принялась развязывать каждую. Анна, тихонько восхищаясь до кротких слёз, нагло толкнула повара и демонстративно забрала лебедя на руки и вышла из кладовки. Мюних же хотела сказать ещё многое, но любимый чёрный лебедь обвился шеей вокруг плеч, а значит, стоит вспомнить о манерах и истощении Гука. Выходя, напоследок она демонстративно задирает голову и встаёт каблуком на опирающуюся в пол ладонь Гильйома, будто невзначай. Поросячий взвизг сменяет хриплый шёпот проклятий в спину бывшей учительницы. Больше в этом городе она не сможет остаться.

***

Она влетает в прихожую, едва не сметая дверь с петель. Разморенный матчем Ливерпуль-Барселона и холодной бутылкой пива пока-ещё-муж вскакивает от оглушительных стонов и вздохов от падения в коридоре. Глазам Готфрида предстаёт весьма интригующая картина: бледный до синевы на губах, еле волочащий ноги ученик Гретты опирается на стенку, пока пока-ещё-жена спешно вытаскивает салфетки с сумки и протирает грязные ноги юноши. На нём грязное подобие греческой тоги, судя по всему из того, что валялось на помойке. Мюних взволновано бьёт брюнета по щекам и, не снимая обуви, мчится на кухню за водой. Широкие бардовые полосы на шее и ногах напоминали Готфриду силки для уток, точнее то, как их обвязывали и крепили к рейлингам на крыше. - Что, заделалась в спасатели? - Ответом был звон бокалов и журчание воды. - Ты что, из петли его вытащила? Ну, и на кой? - Уйди! - Резкий толчок впечатывает тушу Готфрида в косяк арки, оставляя синяк на боку, пока Гретта поит какой-то мутной жижей паренька. От злости и негодования мужчина хватает женщину за запястье, но тут же чувствует дикое жжение на щеке от прилетевшей пощёчины. - Сейчас же принеси любые свои штаны и кофту! - Ты ополоумела? Да что ты себе позволяешь! - Заткнись, Готфрид! Заткнись и принеси мне вещи, иначе я за себя не отвечаю! - Не отпускавшая с утра паника нарастала снежным комом и давила на сердце и горло. Слёзы готовы были вот-вот скатиться по щекам, но Мюних не позволяла себе расклеиться при этом мужлане: важнее всего сейчас - состояние Чонгука, и только это. Задетая гордость немца не позволила ему двинуться с места, но развязала язык и пролила очередную порцию гадостей на почти-бывшую-жену. Пока она носилась по комнатам в поисках вещей и еды, Готфрид не раз упомянул её неспособность удовлетворить мужа, а также явные педофильские наклонности. Он даже попытался столкнуть Чонгука с тумбы в коридоре, но коршун-Гретта не позволила и пальцем коснуться любимого. Пыхтя и спотыкаясь на ступеньках, она утащила Гука в гостевую комнату наверху, укрыла всеми свободными пледами, покрывалами и одеялами, прикармливая с ложечки смесью протеина, злаков и воды. Бедный парень почти не двигался, и пульс часто пропадал от слабости. Истерика, готовая вот-вот вылиться потоками из глаз, была пресечена ворвавшимся Готфридом с обувной ложкой в руке, которая тут жже прилетела по левой лопатке Мюних. - Ты поехавшая! Притащила сосунка в мой дом, помыкаешь мной да ещё и таким тоном! Выкидывай его к чёртовой матери и катись сама отсюда! - Не смей повышать на меня голос! - Это ты не смей разговаривать со мной таким тоном! Я твой муж, ты обязана меня слушаться! Четвёртый замах обувной ложкой остановился прямо в воздухе тонкой ручкой Гретты. Она выбила оружие из рук почти-бывшего-мужа и буквально накинулась не того, царапая лицо и шею: - Заткнись! Замолчи! Ты и пальца его не стоишь! Я слишком долго терпела твои выходки, твои... блядки! В другие города! Думал, что я не вижу? Думал, я совсем идиотка, да, Готфрид? Так вот, знай: я знала всё с самого начала! Терпела, верила, надеялась, что всё вернётся на круги своя. И что в итоге? Что я получаю? Олень с рогами до небес ставит мне условия, что делать, а что не делать! В моём доме! - Гретта перешла на злющее шипение, наступая на мужчину в проёме, - Ты не имеешь права мне указывать. После всех тех выходок! Не имеешь! Не смей даже рот открывать в мою сторону, кобель нерезаный! Если Джей сейчас умрёт здесь, я сделаю всё, чтобы засудить тебя за убийство! - Ч-что?... Да ты реально сошла с ума! Какое ещё убийство? Я даже не трогал его! - Вот именно! Ты не оказал первую помощь пострадавшему, а за это, дорогой, - выплюнула слово Мюних, - у нас сажают минимум на 2 года. И поверь мне, там тебе не придётся уже изменять мне с женщинами. Как там было у японцев во времена военных походов? Вместе, дружною толпой насилуем мальчиков - и все довольны. - Ты с-сумасшедшая.. До шокированного мозга дошло: надо бежать. Бежать, иначе станет только хуже. С тем, как стёртые каблуки учительницы напирали на высокого мужчину, он пятился, словно черепаха, в безопасный угол, трясясь от праведного гнева во плоти. Гретта была решительна. Она не стала показывать ни намёка на слабость. Руки, не поднимавшие ничего тяжелее сумки с провизией, крепчали, словно лебединые крылья, раскидываясь в стороны, защищая вход в гостевую комнату. Стойка была уверенной, твёрдой. Её невозможно было сдвинуть, она будто вросла в пол. Спина выпрямилась, казалось, словно сама Гретта стала выше, крупнее и властней. Будто великий дух вселился в хрупкое тело учительницы и превратил в непоколебимого, могучего лебедя, что со всей яростью охраняет драгоценное гнездо, готовый впиться когтями и зубами в глотку любого, кто подойдёт хоть на шаг ближе. - Я не собираюсь повторять дважды. Убирайся. И если попытаешься вызвать полицию или, ещё лучше, вызовешь своих дружков по «командировкам», пеняй на себя. Последними словами, что слышал Мюних, были волнительные оханья и аханья над умирающем парнем в набедренной повязке. Когда дверь захлопнулась, Гретта убедилась в отсутствии посторонних людей в доме и закрыла дверь на замки. Обложив слабое тело мягкими пледами, она принялась обрабатывать стёртые запястья и шею мазями и заживляющими средствами. Бинты наспех затянуты слабо и от этого доставляли дискомфорт Джею, заставляя и без того сухую глотку сипло выть от боли.