Солнце для холодного неба

Итару внимательно наблюдает над моими безуспешными попытками намотать на палочки лапшу. Отец посмеивается и кладет вилку, разрешая отложить мучения на некоторое время и все-таки приступить к завтраку. Я благодарно улыбаюсь и утыкаюсь в тарелку, чтобы спрятаться от их взглядов. Взглядов моих родителей. Итару и Рикана были хорошими родителями, заботливыми, терпеливыми, по нескольку раз отвечая на разные, даже самые безумные вопросы, пока я пыталась выстроить картину этого мира и своего поведения, в частности. От Риканы девочка — я — унаследовала цвет глаз и белизну кожи, а вот от Итару мне достался цвет волос и европейская форма лица. Среди нас троих японкой можно было назвать только Рикану — у нее был миндалевидный разрез глаз и темные волосы. Родители были внимательными: я не помнила, что произошло, что на месте их дочери оказалась я, однако напряженная атмосфера в доме чувствовалась уже на физическом уровне. Я стараюсь не замечать, как мама украдкой наблюдает за тем, как я наматываю макаронину на зубцы вилки, как отец дергается вперед и нервно тарабанит пальцами по столу, одергивает себя, берет себя в руки, а через время снова возвращается к этому занятию. — Если в садике будет тяжело или станет плохо, не стесняйся обращаться к Фумико-сан, — я киваю на эти слова, отмечая про себя, что Фумико — это воспитатель моей группы. — Хорошо, мама, — отвечаю, наблюдая за тем, как Ритару сжимает губы в одну белую полоску и качает головой. Итару пытается ее приободрить, натягивая улыбку. Мне остается лишь принимать их игру и надеяться, что это вопрос времени. Фумико — тучная женщина с серьезным лицом и большими круглыми очками, которые она любила поправлять перед тем, как одернуть заигравшегося ребенка. Я сглатывала каждый раз, когда ловила на себе ее взгляд — не иначе, как в отделе дознания работала. Вторая молоденькая воспитательница, Аюми-сан, была более приветливой и доброй. Несколько недель мой мир ограничивался тремя людьми — врача не считаю, а теперь круг расширился до тридцати человек. Японские дети были похожи друг на друга и, если прибавить к этому мою плохую память на лица, то ситуация была более, чем печальной. К счастью, Саэ была необщительной девочкой, ко мне обращались, в основном, чтобы я подвинулась или что-то передала. Играть не звали, но и я не стремилась. Дети меня пугали своей непредсказуемостью. Развлечение во время перерывов я нашла себе сама: несколько листов бумаги, цветные карандаши и дальний угол, где меня никто не достанет. У меня не было четкого представления, что рисовать, поэтому карандашами выводила абстрактные линии. Помимо меня, «изгоем» был еще один ребенок. Только тот решил не заморачиваться и улегся под деревом, прикрыв глаза. Его холодные глаза и жесткий взгляд задушил на корню мою идею подойти познакомиться поближе. Погрузившись в мысли, я вздрогнула, когда желтый мяч ударил по стакану с карандашами, опрокинув его, из-за чего карандаши разлетелись в разные стороны. Сам мяч откатывается к моим ногам. — Эй, кинь мяч, — окрикивает меня мальчик, чье имя я не удосужилась запомнить и перевожу взгляд на мяч у ног. Проглатываю подобное обращение — нет ни сил, ни настроения устраивать разборки. Бью мяч со всей силы и с ужасом наблюдаю, как он летит совсем не в ту сторону, в которую я хотела. Он ударяется об землю, делает несколько прыжков, катится и врезается в спящего ребенка. — Ой, — дети прикрывают рот руками. Мальчик открывает глаза и переводит взгляд на мяч, а потом на нас. Чувство вины иголкой кольнуло — это я его разбудила — поэтому вздыхаю и иду за мячом. — Прости, — наклоняюсь, чтобы забрать мяч, но руки мальчика ловко перекидывают его в другую сторону от себя. Я растерянно замираю с протянутой рукой. В янтарно-карих глазах появляются смешинки, хотя лицо остается беспристрастным. Решил пошутить? — Можно забрать мяч? Он должен был полететь не к тебе, а к ним, — вскидываю руку в сторону компании мальчишек, но их почему-то на том месте не оказалось. Дети вообще куда-то убежали. — Я случайно. Я выпрямляюсь. Коль мяч никому не нужен и отдавать его не собираются, тогда и мне тут делать нечего. И только собралась вернуться на свое место, как тихий вкрадчивый голос снизу заставил остановиться: — Давно тебя не видел во дворе. Мальчик поднимается, отряхивает черные шорты и пристально всматривается в мое лицо. Смешинки исчезают, янтарный оттенок становится темнее. По коже пробежали мурашки от невесть откуда взявшегося холодного ветра. Он что… сталкер? — Не поняла, — вскидываю подбородок, прогоняя странное наваждение. — Ты следил за мной? От моего прищура ребенок разразился хохотом и закинул руку на затылок, взлохмачивая и без того лохматые волосы. Весь его вид показывал безмятежность, однако глаза говорили о другом. — Я твой сосед. Не то, чтобы специально следил, — он отводит взгляд в сторону, и я ловлю себя на мысли, что он лжет. — Последние несколько недель тебя не было здесь, и во двор ты тоже не выходила. Я напряглась, вспоминая, как выглядит наш забор. Не то, чтобы он был высоким, но щели определенно были, значит, он мог спокойно наблюдать за нашим двором. Вот тебе и Япония. Еще одна мысль мелькала на задворках сознания, но мне никак не удавалось ее поймать. Ощущение неправильности происходящего преследовало с той самой секунды, когда мальчик заговорил. — Я болела и немного потеряла память. Я не помнила, чтобы родители общались с соседями. Мама говорила что-то про то, что ее соседка образцовая домохозяйка — всегда постиранное белье, всегда дома и всегда вкусные запахи. Приветливая, опрятная и нигде не работающая. Везет же некоторым. — Савада Тсунаеши, — детский голос вырывает из дум, и я пялюсь на протянутую ладошку. — Что? — срывается с губ быстрее, чем я успеваю осознать, что он только что сказал. — Меня зовут Савада Тсунаеши, — уголки губ на лице приподнимаются в усмешке. Сердце стучит в ушах, звон заглушает остальные звуки, а окружающий мир суживается до одного человека. Все мысли исчезают — в голове стоит только один образ. Мальчика, который слишком серьезен для своего возраста. Мальчика, в чьих глазах пляшут темные огни, играя с оттенками янтаря. Мальчика, чей путь предопределен мафией. Мальчика, который является моим соседом и любезно протягивает мне руку. Я смотрю на детскую ладонь. Эта рука еще не запачкана в крови, за ним не тянутся хвостом убийства и мафиозные разборки. У него еще нет Хранителей, и он не босс Вонголы. Все, что я помню, будет потом, в будущем. Лет через десять. А пока… — Акияма Саэ, — представляюсь и сжимаю ладонь, чувствуя, как чужие холодные пальцы мгновенно теплеют. Демоны в карих глазах довольно пляшут, и Савада не спешит отпускать мою руку, лишь удобнее перехватывает ладонь, не забывая при этом улыбаться. Тебе нужно перестать так улыбаться, если хочешь иметь друзей. Выглядишь так, будто заполучил сундук с сокровищами и теперь прикидываешь, куда бы деньги потратить, а остальное спрятать. — Я видел, ты что-то рисовала, — Тсунаеши переводит взгляд на оставленные на покрывалах листы. — Покажешь? — Там ничего интересного, — малейшая попытка ослабить захват руки приводит лишь к тому, что мальчик все сильнее сжимал мою ладонь. Кажется, на руке останутся синяки.