Пожар в чужих волосах

      Если все время говорить правду, то никто и никогда не усомнится в твоих словах. Смотреть честными глазами и верить в то, что говоришь. Все по закону, ничего запрещенного. И если разбавить привычную правду капелькой лжи никто и не заметит. А если и заметит, то кто скажет слово против? Ведь тогда он сам бросится в очищающие языки огненного зарева. А ты будешь весело стоять рядом, подливая керосин из шланга. Лицо покрыто копотью, губы замерли в улыбке. Пустой ничего не значащей обыкновенной улыбке. Почему она вообще должна что-то значить? Ты не задумываешься. Потому что думать вредно. Думают философы, поэтому их уже и не осталось. Думать запрещено законом, как и говорить, и читать книги. Мысли рождают сомнения. А сомнения недопустимы в мире трехмерных «родственников» в гостиной и постоянных звуков. Тишины просто не существует. Ее уничтожили, сожгли и развеяли пеплом, заменив на круглосуточные развлечения и рекламные щиты.       Ты ничего не ждешь и вполне доволен своей жизнью, но почему же уже который раз идешь домой пешком, не беря жука, и останавливаешься перед поворотом к дому? Слушая. Улица не меняется ровно в этом месте, все остается так же. Погашенные темные провалы окон соседних домов, ни души вокруг, и тихое жужжание на периферии сознания, звучащие отовсюду отголоски работающих экранов. Монотонные голоса, которые неизменно прибавляют громкость, чтобы создать иллюзию интонации и живости разговора, но вместо твоего имени программа оставляет пустоту, за которую ты платишь. Ты платишь за самообман, чтобы создать видимость диалога. Это же так необходимо, так естественно, как и копить деньги, чтобы купить четвертую телевизионную стену, чтобы окружить себя со всех сторон несмолкаемыми голосами и пустыми глазами дядюшек и тетушек. Эта семья все, что у тебя есть.       Но почему же каждый раз ты останавливаешься? Ждешь несколько минут, будто осознавая, что отсутствие этой задержки в пути может перевернуть весь твой мир наизнанку, наружу грубыми небрежными швами прямо по коже необработанной или же наоборот слишком обработанной иглой, которая прямо сочится спиртом, как и эти швы, что исходят гноем и спекшаяся кровь подсказывает, что даже целая бутыль антисептика тут не поможет. И пока ты делаешь эту остановку все остается, как есть. Глянцево-мраморной стороной наружу. Эффект идеальности на взгляд и на ощупь, а обоняние здесь совершенно не причем. Оно вообще становится ненужным в мире техники и огнеупорных домов. Тогда почему же твой нос, а это действительно ли твой нос, или быть может бесполезный орган на теле, по какой-то иронии все еще использующийся для дыхания и продолжения жизни?       И все же в этот раз ты не ждешь, ты улавливаешь что-то неясное и тревога внутри тебя ударяет пожарным колоколом таким привычным за десять лет неустанной работы. Бьет двухсотый удар, но кому нужен этот беспощадный звон в ушах, когда ты успеваешь завернуть за угол и увидеть ускользающую тень на гладкой стене. Тень прекращает свое плавное исчезновение и замирает. Просто потому, что так хочется. Наверное, это единственный случай из всех, что ты помнишь, когда что-то идет не по запланированному сценарию. Что-то меняется, но ты продолжаешь идти, твои ноги не знают, что такое остановиться. Все время идти, идти, идти или сидеть, или лежать. Но стоять? Зачем? Стоять значит думать, иначе что заставит тебя прекратить свой размеренный шаг? И ты стоишь, и смотришь, потому что в метре от тебя тоже стоит человек, и тоже смотрит. На удивление это тебя не раздражает, а он будто впитывает тебя глазами. Всего, от обыкновенного пожарного костюма, до морщин в уголках глаз. Саламандра. Нашивка цифр. Усталые глаза. Сведенные к переносице брови. Запах керосина. Возможно ты что-то сказал, но уже не помнишь, потому что рыжие волосы напротив чуть шевелятся от ветра, напоминая пламя, когда оно только начинает разгораться на твердых обложках книг, постепенно, медленными шажками, все более смелее, охватывая новые территории, радуясь доставленному угощению. И он будто понимал свою силу, так же охватывая, поглощая образы вокруг себя, обходя кругом и оставаясь на месте, прикрывая глаза и прикусывая нижнюю губу.       — Запах керосина. Как иронично.       — Что же в этом такого? Я давно перестал его замечать.       — В таком случае, могу я пойти с вами, может, вы и меня перестанете замечать, если будете видеть слишком часто?       — Я вижу вас здесь впервые. Вы недавно к нам переехали?       — А луна сегодня такая красивая, не правда ли? Вы никогда не думали, что если увидеть ее отражение в воде и попробовать лизнуть, то вы будете единственным человеком, попробовавшим луну на вкус?       — Не думал. Но вы уходите от разговора.       — Конечно. Думать вообще вредно. Однако сейчас вы думаете, что я говорю полнейший бред. И вообще почему я в такой поздний час нахожусь на улице. Но сейчас воздух гораздо свежее. Может все это из-за запаха ночи. Днем такого не встретишь. А знаете, вы странный человек, хоть и пожарный.       — Почему же это?       — Потому что задаете слишком много вопросов. Для вашей профессии этого не пристало. Впрочем, мы почти дошли. А вы уверены, что вы выбрали эту работу? А выбираете ли вы вообще что-то в этой жизни?       Он исчезает за углом так же внезапно, как и появился. Мир вновь наполняется жужжанием телеэкранов, а ты почему-то сильнее сдвигаешь брови к переносице и погружаешься в непроницаемую темноту собственной квартиры, где единственным светом могут служить два горящих глаза саламандры.       Как давно ты осознавал, что дышишь? Кто вообще об этом задумывается? Думать вредно. Но ты начинаешь дышать полной грудью только в те несколько минут по вечерам, в промежутке пути от одного угла улицы до другого. И каждый раз с точностью картинки в вечернем телешоу он находится там, когда ты идешь с работы. Говорит каждый раз новые и совершенно несвязанные вещи, и ты не знаешь, то ли ему пора к психиатру, то ли тебе, потому что слушаешь это. Слова вредны. Слова заставляют думать. Его слова проникают корнями в мозг, отравляя все твое существование. Тебе становится тошно от запаха керосина, от плоских шуточек товарищей по работе, от сальных карт, падающих на поверхность рабочего стола в перерывах между вызовами. Плотно зашторенные окна в квартире. Вечно болтающие «родственники» в гостиной. Горящие глаза саламандры вместо ночника, чтобы не споткнуться об пустоту, пока идешь к собственной слишком большой и холодной кровати. Ровные ступени эскалатора. Голос диктора, отдающийся звоном в ушах. Длинные щиты рекламы. Мчащийся поезд. Работа. Вызовы. Огонь пожирающий книги. Огонь бушующий в волосах. Безэмоциональные телепередачи. Живые разговоры на улице. Ты с каждым днем понимаешь, что твое существование становится все более отвратительно, хотя все осталось как раньше. Ничего не меняется. Такова система.       Тогда почему ты задерживаешься прежде чем выйти из очередного дома и бросить зажжённый фитиль на пол, сплошь залитый керосином? Почему ты смотришь на чуть приоткрытую дверь, которая ведет скорее всего в кладовку, из которой выходит человек, обняв руками несколько книг. Он видимо не смог выбрать одну самую дорогую и с болью в глазах смотрит на те остальные, что по какой-то ужасной причине не уместились в его руках. Но ты смотришь не на книги, лежащие мертвыми трупиками на полу, истоптанные, порванные, с вырванными страницами, они похожи на изувеченных больных, которых проще усыпить, чем тратить множество средств на лечение. Твой взгляд не отрывается от рыжих волос цвета солнечного янтаря, и товарищи уже окликают тебя, мол, что ты там застрял. По уставу, если человек не хочет покидать свой дом, то он сам выбирает свою смерть, сожжение вместе с собственными книгами. Смещать свой пепел с нетленным искусством, чтобы потом никто не мог разобрать, был ли ты на самом деле реальным человеком или же просто персонажем с очередных станиц. Но твои руки с зажжённым фитилем дрожат, не в силах разжать пальцы. Ты смотришь на понимающую, но счастливую улыбку и думаешь, что сам никогда не был счастлив. И никогда уже не будешь, если уничтожишь этот, свой собственный, пожар в чужих волосах. Что ты будешь делать, проходя пустые улицы и возвращаясь в темный дом с неумолкающими стенами?       Бледные руки с россыпью веснушек доверчиво протягивают тебе книги. И ты впервые улыбаешься мягко, и это не просто ужимка губ, привычная работе, это значит многое. Потому что тебя понимают без слов. Он отдергивает ковер в центре комнаты и открывает незаметную дверцу в подвал. Ты закрываешь глаза, совершенно не замечая, как в черном провале исчезает большая часть книг, лежащих на полу и сам хозяин дома. Напоследок ты видишь, как его губы расплываются в улыбке. А после все поглощает огонь. Товарищи смотрят на тебя осуждающе, но устав приказывает быстро возвращаться в участок, и никто не хочет у тебя выяснять причину задержки.       Но теперь ты и сам понимаешь, что это было правильно. Если такое понятие вообще существует, в запрограммированном и насквозь прошитом проспиртованной иглой мире. Потому что тебя хватает всего на два дня, а после ты поворачиваешь на другую улицу в квартале от своего дома и в темноте добираешься до сгоревшего остова. Пепел поднимается в воздух, испугавшись давления твоих пожарных ботинок, и тут же оседает обратно. А на тебя вдруг накатывает паника — что если ты пришел слишком поздно? Или быть может совсем не найдешь тот самый ковер в центре комнаты, от которого не осталось никаких опознавательных знаков?       — А знаешь, я люблю дым. Когда зажигается очередной дом, люди выходят посмотреть. Но они стоят вдалеке, не ощущая, или боясь ощутить свой собственный страх. Они смотрят на огонь, как завороженные, да, он величественен, великолепен. Стихия, которая очищает все на своем пути. Ей становятся помехой только огнеупорные оболочки домов, которые смотрят на нас потом осуждающе, как молчаливые истуканы, набравшие в рот пепла и дыма и из-за этого не в состоянии выразить своих упреков. Но дым, ты подумай, он всегда выглядит так безупречно и спокойно, хотя рождается из бушующего рева огня. Он поднимается вверх отстраненно, словно отказываясь признавать свое родство с этим вечно голодным монстром внизу. А может, это и не дым вовсе, а души уничтоженных книг и предметов нашего быта, которые поднимаются по невидимой лестнице в небеса. И так их должно быть много, что они просто сливаются в одно целое и люди думают, что видят дым, но на самом деле это не так. Хотя, о чем это я, люди давно перестали думать, они тупо таращатся на умирающий дом, их сердца не вздрагивают, не сжимаются. Они просто смотрят, как на очередное абсурдное телешоу и расходятся по домам, будто ничего и не произошло. Они не чувствуют, не ощущают этой прекрасной стихии огня! Как можно быть настолько безразличными?       В тот момент, ты просто теряешься, не зная, что ответить. Ты всегда теряешься рядом с ним и путаешься в его паутине слов, увязая все глубже с непередаваемым наслаждением. Твой мозг, спящий долгое время, получает долгожданную пищу. Но твоему личному огню, таящемуся в таких родных уже волосах эти слова, похоже, приносят только мучения. И ты обнимаешь его, уговаривая успокоиться. Ты не умеешь играть словами как он, и ничуть не можешь помочь, ведь все, что в твоих силах это невесомый поцелуй в висок, и это маленькое чудо постепенно начинает успокаиваться. Признаться честно, ты иногда задумывался над тем вечером, когда ты первый раз не остановился и неосторожно повернул за угол. Что если бы ты, как обычно подождал, а после пошел дальше, не заметив, скользящей тени по стене? Ты бы по-прежнему сжигал книги, даже не думая открыть их и прочесть, для тебя бы все оставалось веселой забавой, от которой на губах появлялась бессмысленная профессиональная улыбка. Теперь же ты можешь читать, понимая, о чем тебе хотели сказать эти уже давным-давно мертвые люди. Ты узнал, что книги имеют свой собственный очаровательный запах, напрочь не похожий на привычный запах гари. И этим всем ты обязан человеку, с волосами цвета спелых апельсинов. И чтобы вернуть долг, просто необходимо найти ту самую дверь в подвал.       Спустя какое-то время, ты находишь ее, с трудом отдирая сплавленный металл от пола. Честно говоря, тебе впервые хочется молиться, хотя ты даже не знаешь ни единого слова из Библии, но именно сейчас они сами возникают в голове, когда хоть на секунду мелькает мысль, что все окажется напрасным. Ты почти закрываешь глаза, не желая видеть скрючившегося тела на полу в окружении разбросанных книг. Смерть от удушения дымом, наверное, не самая худшая. Вот ты дышишь воздухом, и в следующую минуту уже вдыхаешь души искалеченных книг, которые хотят воссоединиться с тобой, пусть даже таким нелепым образом. И конечно же, он не думал спасаться, ведь тогда можно было уйти из дома еще до приезда пожарных, а раз не ушел, так чего пытаться сбежать сейчас? Да и куда было бежать? От тихой и спокойной смерти в ласковые, но обжигающие объятия огня?       — Отчего же ты стоишь на месте? Неужто пожалел, что пришел сюда? А раз пришел, все-таки беспокоился или же командир все прознал и скомандовал довести дело до конца? Что ж тогда вперед. Знаешь, что самое лучшее, в умирающем человеке? То, что ему терять нечего. Месяцем или годом раньше, главное поскорее уже, чтобы не чувствовать этот привкус копоти, осевший на языке.       Ты поворачиваешься на голос и смотришь, внимательно вглядываясь в детали, не можешь в полусвете подвала понять, что же не так. Когда наконец он вздыхает и делает пару шагов вперед, чтобы встать в круг света, который создает одинокая лампочка на потолке, ты прилагаешь все усилия, чтобы не шарахнуться испуганно в сторону.       — Что произошло?       — Глупость, — усмешка трогает его губы, — после вашего ухода, я решил, что смогу спасти еще несколько книг и вылез из подвала. В итоге как видишь, я еле спасся сам. На меня упала горящая балка. Тут, конечно, зеркал нет, но я догадываюсь, что выгляжу жутко, не правда ли? А знаешь, в уродстве есть своя собственная изюминка. Оно заставляет взглянуть человека на изнаночную сторону жизни и тогда, только тогда, дает понять, кому ты действительно важен.       Он замолчал, а ты стоишь не в силах оторвать взгляда от этого лица, бывшего раньше идеальным. Теперь же следы былой красоты сохранились только на одной половине лица. Вторая же исцелована огнем, словно самым пылким любовником, который затуманенным рассудком не слышит просьбы остановиться. Любимые волосы цвета солнечного янтаря теперь зачесаны набок, чтобы скрыть недостатки прически. И все же, сколько ни смотри, ты не видишь того самого уродства, о котором он только что говорил.             — Ты по-прежнему идеален. Только теперь поцелуй огня сделал тебя более привлекательным, завербовав тем самым тебя в свои служители.       — Служители огня? Ты видимо тронулся умом на своей работе. Хотя в принципе какая разница, книги будут любить меня и таким, в этом то и их прелесть. Они совершенно не требовательны к тем, кто их читает. Главный критерий — аккуратность. Им не важно, как ты выглядишь, какую одежду носишь и есть ли у тебя четыре экрана в гостиной. Они дают тебе все, не требуя ничего взамен. А вы! Варварски сжигаете таких прекрасных созданий!       — Кажется, я больше не желаю уничтожать книги.       — Что? — рыжее чудо отвлекается от своей ненависти и удивленно смотрит.       — Я хочу остаться здесь, под тонной пепла и неярким светом лампочки, внимая словам давно мертвых людей. Если ты, конечно, позволишь.       Ты впервые замечаешь, что у него ярко голубые глаза. И тебе кажется, что они будут заменять небо в этом маленьком мирке.       — Я бы ни за что не согласился, но умереть в одиночестве меня не прельщает.       Ты подходишь ближе и тихо говоришь единственное спасибо. Потому что другие слова здесь совершенно не подходят. И эти самые искренние объятия становятся новой отправной точкой на твоем пути.