Дорога домой

— Я обещал тебе Дэвида Боуи.

***

Выходные проходят насыщенно: большую часть субботы Зим проводит на диване, проклиная день, когда роборука присоединила к нему ПАК; Гир, в свою очередь, ликует, наблюдая, как проигравший спор Компьютер, охая и вздыхая, печёт обещанную сотню вафель. Оказывается, поцелуй Диба стоит сто дурацких вафель. Кто бы мог подумать. — Кленового сиропа, Мастер? — Зим неохотно приоткрывает один глаз, от чего голова крутится водоворотом; тяжёлая и безвольная, она прочно покоится на подлокотнике, но Зим уверен, что каждый раз, когда он прикрывает глаза, диван самым подлым образом подпрыгивает и дрожит и вертится, вьётся каскадом, нисходя, Зим готов поклясться, до самых нижних уровней базы. В любом случае, сейчас это неважно, потому что Гир, зелёный до рези в опухших глазах, стоит перед ним с тарелкой дымящихся вафель. Они пахнут так аппетитно, что Зима вот-вот вывернет. — Боже упаси. Зим думает, что Захватчик — даже бывший — должен терпеть. Захватчик переносил дерьмо, вылезал из дерьма и вляпывался в него с присущей элитному солдату элегантностью. Захватчик ни при каких обстоятельствах не будет лежать на диване, как кусок дерьма, не будет чувствовать себя дерьмом и чувствовать дерьмо во рту, на иссохших дёснах и лениво переваливающемся от щеки к щеке языке. Бывших захватчиков не бывает. К полудню Зим почти жалеет, что отказался от предложенных Дибом таблеток. Всё-таки он действительно больше не Захватчик — по крайней мере, так говорится в ПАКе, выкручивающем сейчас нестерпимой ломотой позвоночник, ПАК вообще умеет болеть? Зим допивает последнюю газировку как будто я глотаю песок с битым стеклом и выгоняет Гира в магазин — за газировкой, малосольными огурцами и си-гаретами. Уже на выходе Гир отпускает ехидный комментарий — оглушённые антенны не улавливают большую часть, но там что-то про Фрейда и курение и подсознательные девиации — Зим предпочитает не вдаваться в размышления, не находя в себе сил и рукой махнуть, не то что поматериться вслед, да и толку? Зим обмякает на подушке, едва удерживая диван от падения вниз; голова ноет, а любая мысль отдаётся монотонно сверлящей болью в гулкой полости черепа. — Компьютер, — стонет Зим, — я подох, да? — И не мечтайте, Мастер, — вздыхает Компьютер. Металлическое щупальце спускается с потолка, чтобы отодвинуть заботливо забытую Гиром тарелку с вафлями подальше. Одна из антенн едва дёргается, провожая вязкий запах сдобы, и Зиму кажется, что его страдания ощутимо преуменьшились — ровно на столько, чтобы Зим попытался сесть. — У тебя есть данные об, — Зим теряется, тщетно подбирая иркенские аналоги, но, плюнув, переходит на земной такой примитивный первобытный язык, а превзошёл мой родной — пусть даже и в чём-то одном! английский, — упоротых иркенах? — Об «упоротых» иркенах? — Компьютер, думает Зим, однозначно озадачен, в конце концов, это и есть его задача — озадачиваться, когда я бессилен не считаю нужным тратить свою энергию на сложные аналитические процессы  — Мастер? — Да-да, — отмахивается Зим, — за работу, машина. Как будто скольжу по спирали. Отхода. Отходить — но от чего, если оно то и дело возвращается? Я лежу и смотрю в потолок, но ничего не происходит, как будто всё, что могло произойти, произошло ночью; это ночное безумие не заканчивается, уже светло, а я обездвижен и у меня выключен звук и всё ещё чего-то жду. Ночь — яд, я безнадёжно отравлен до кончиков ногтей… — Антидот, — встрепенувшись, Зим едва не подпрыгивает, — Компьютер! У нас остались пробники Миюки? — Это плохая идея, — предупреждает Компьютер. — Мне нужно догнаться, — авторитетно заявляет Зим тоном, не терпящим возражений — Компьютер бы сплюнул, если бы мог, но его программа позволяет только обречённо вздыхать — что он и делает. Зим свешивает ногу пол холодный и щекотный и почему он липнет к ступням? и, удостоверившись, что может почти твёрдо стоять, распрямляется; антенны жжёт, а звуки доносятся будто через толстый слой ваты — Зим не уверен, пережитки ли это музыкальной катастрофы или его всё ещё немного мажет, но ощущение, ставшее за последние сутки привычным, не мешает ему дойти до лифта и даже набрать нужный код. В лифте, конечно, всё идёт наперекосяк — в прямом и переносном смысле; клубно-туалетная отмазка с опускающимся потолком разворачивается во всей своей пугающе реалистичной красе, когда лифт проваливается вниз, а вместе с ним проваливается и Зим, сползает по стенке, цепляясь руками, немощными и вспотевшими, за склизкие стенки, а стенки, предательские стенки, ползут следом, сплетаясь и сливаясь с потолком, опускаясь всё ниже, пока Зим, раздавленный и задыхающийся, не жмурится и хватитхватитпожалуйстахватит — дзынь — подрагивающей массой не вываливается из покорёженных расплющенных потолком дверей на спасительный пол. В полутёмной лаборатории жужжит кондиционер, тихо и мерно; Зим обессилено опускается на стул, закидывая до вялости непослушную ногу на край стола. Усталый взгляд скользит по блестящей поверхности, рассеянно отмечая полупустые колбы и вскрытые реагенты. Ещё одну Миюки я не потяну. Зим подпирает подбородок обеими руками и невидящим взглядом сверлит монитор на дальней стене. Сосредоточься. Тебе нужно сосредоточиться, потому что если ты перестанешь думать о боли и слабости и проклятом рушащемся потолке, то ты забудешь. Зим стонет, потирая глаза. Забудешь о ночи и дрожи и отхода не смогут тебя догнать. Зим переводит взгляд-луч и концентрирует его на россыпи таблеток симпатичного салатового цвета — почему я забраковал их? — Недостаточно скоростные, — услужливо подсказывает память, и Зим морщится от собственного голоса, тонкого, охрипшего, неприятно режущего слух. Таблетки отдают мятной сахарной ватой — глюкоза?; химический вкус разъедает язык, и Зим вздрагивает, когда кислотная синтетика колом пронзает тело до самого ПАКа; он брезгливо кривится, судорожно оглядывая лабораторию, пока не натыкается на позабытую банку газировки. Газировка, тёплая и выдохшаяся, на вкус оказывается ещё гаже таблеток, но помогает абстрагироваться. Зим вертит пёструю банку в руках и терпеливо ждёт, когда вмажет. Он думает о зелёной пуп-коле, о зелёном доме и о зелёной собаке, о недавно прочитанной книге про стереотипных зелёных человечках и, Зим допускает, сам он такой же стереотипный зелёный человечек в глазах землян. Зим хихикает. О, книга потрясающая. И ведь среди семи миллиардов убожеств загнивают такие таланты! Зим некоторое время играется с идеей — а если бы я был частью государственного плана по похищению и ебле землян? А? Как вам такое? Как тебе такое, Диб-зверь? Зим хихикает громче, для усиления эффекта постукивая кулаком по столу. Как там — благородные северяне и низкорослые южане? Зим кисло отмечает, что в первую категорию он не прошёл бы по росту — в книге ЦРУшники строго следили, чтобы благородные северяне возвышались над средним человеком как минимум на фут, а в случае Зима ситуация обстояла категорически наоборот. Конечно, не без гордости думает Зим, я подрос. Подрос ровно настолько, чтобы не выделяться из серой массы. Не то что Диб. Вот уж кто бы уделал всех благородных северян — если бы, конечно, все земляне были с меня ростом. — Даже сейчас ты не даёшь мне покоя, — жалуется Зим в пустоту. — Диб-вещь, — теперь голос шипит, как свежеоткрытая газировка, отчего Зиму становится невероятно смешно. Он оправляет смятую мантию и поудобнее устраивается в кресле, прежде чем опустить глаза; они больше не песочные, а веки занимают своё законное место наверху, оставив попытки съехать по раздражённой усталой радужке навстречу своим нижним собратьям. Зелёные бёдра приятно контрастируют с бледно-розовым стулом — Зим любуется пару минут, осторожно поглаживая безукоризненную кожу, переливающуюся всеми оттенками буйной хлорофильной растительности. — Красиво, — Зим восхищён и немного осип от восторга, не в силах оторваться, заворожено очерчивает пальцами желтоватые веснушки, проявляющиеся ближе к паху. В пустую голову отчего-то лезет нелепое воспоминание — конец мая, изнурительный кросс — и Зим не упустил подвернувшейся возможности скостить маршрут через лес — вслед за Дибом, естественно. Там Зим окончательно и бесповоротно потерял голову: от щебета ли птиц, от всеобъемлющей зелени или от потрясающего, ни с чем не сравнимого запаха — сейчас Зим не помнит, но вышел из леса он тогда поражённый по самый кардиоспуч. Пешком. В тот раз даже Вилли финишировал раньше него. Зим думает, что зелёный и малиновый находятся на противоположных концах классического цветового спектра — может, мне так красиво именно поэтому? — когда один из пальцев непринуждённо замирает на смортшелле, выжидая. Округлые складки, обычно плотно сомкнутые как нераспустившийся бутон и твёрдые, сейчас наливаются мягкой влажной тяжестью, и Зим не в силах удержать себя, когда палец соскальзывает внутрь. Зим закидывает вторую ногу на стол, сползая по креслу-полумесяцу; хочется одновременно опрокинуть пару шотов и потанцевать и потрахаться, но Зим вспоминает, что аналогичная ночная дилемма была решена не в пользу последнего а для таких насущных параллельных действий у меня всего одна голова, поэтому позволяет себе да и та нетрезвая застонать, но не измученно, не обречённо, а вопиюще гедонистически, когда воздух отравляет сладкий аромат возбуждения, а вязкая смазка стекает по запястью и пачкает кресло. Бласт неторопливо извивается, сначала глубоко внутри, однако Зим знает, что пара правильно заточенных мыслей — и дивные особенности иркенской анатомии не замедлят продемонстрировать себя миру — пусть в данный момент мир и сузился до съезжающихся лабораторных стен, до бракованных таблеток цвета весенней листвы, до зелёных человечков и до Диба на майской пробежке и… — Ди-иб, — в длинном выдохе беспомощная злость и отчаяние, а смортбласт ложится в руку до неприличия уверенно, и Зиму стыдно, бесконечно стыдно, как он кусает воротник мантии и дышит человеком и табаком, как босая пятка неловко дёргается, опрокидывая несколько пробирок, как спуч сладко томит и душнолипкожаркожаркожарко и… Резким рваным движением рука соскальзывает до запястья, и Зим успевает почувствовать, как шелл смыкается, содрогаясь, прежде чем наступает оргазм; пальцы почти сразу пухнут и затекают, но Зима это волнует не больше, чем ссадина на ноге или безнадёжно испорченное кресло, когда он ёрзает, уже не пытаясь сдерживать стоны. — Компьютер, — когда складки наконец обмякают, милостиво выпуская онемевшую конечность, Зим не уверен, что кровообращение сможет восстановиться в ближайшие полчаса, — позови Гира, чтобы он здесь, — хлюпнув напоследок, бласт возвращается на своё законное место, — убрался. — А Вы можете меня почистить? — скептически уточняет Компьютер. — Я не уверен, что хотел видеть некоторые вещи. — И подними мои заметки, мне нужен детальный рецепт каждого неудавшегося образца. — Слышать, кстати, тоже. Зим трёт глаза, отчаянно пытаясь прогнать остатки зелени. — И включи что-нибудь пободрее, а то тихо, как на кладбище. Молчание. — Ладно-ладно, чисткой памяти тоже озадачь Гира, — Зим рассеянно отмахивается рукой от подступающей пустоты и подавляет подступивший было приступ микропсии, поплотнее кутаясь в мантию. Плотную тишину разрезает привычный бас, и Зим невольно вздрагивает от прилива энергии, стремительной и слепящей, энергии, которая играючи выталкивает из кресла, заставляя нервно кусать губы, позабыв о ноющих ногах и голове-спирали, живительной и живой, живо до умопомрачения и сжигающей изнутри ярче любых звёзд. — Поставь на повтор!

***

Блядство. — Подход классических экономистов к безработице можно охарактеризовать как… — Блядство, — стонет Зим, с неизбежной обречённостью роняя голову на учебник. Для Макконела и Брю уготована отдельная пыточная камера на моей базе. — …политика невмешательства. Зим, ты что-то хотел добавить? Так, — думает Зим, стараясь не паниковать, не вздумай открыть рот. Не вздумай, потому что у тебя ватный язык и сейчас ты не отличишь Филлипса от Кейнса. Сделай вид, что уснул или сдох, в кои-то веки влейся в коллектив. — Зим? — в голосе мисс Эклен строгость, но она определённо обеспокоена, — ты можешь показать это на графиках? Зим приоткрывает один глаз и позволяет себе покоситься на Диба выглядит, зараза, как будто поспал больше, чем абсолютно нихуя с нашей последней встречи — и не может найти в себе сил, чтобы нормально дышать, потому что у него все футболки такие обтягивающие? он что, спит в этом плаще? и, и вообще, какого чёрта он смотрит на меня так, так склоняет голову и кривит нос, как будто собирается фыркнуть «боишься налажать с рынком облигаций, космо-мальчик?», а я боюсь, что опять начну пялиться на то, как он строчит формулы или покусывает карандаш или на глаза-газировку или… — Мисс Эклен, — Зим быстро отводит взгляд и встаёт, игнорируя головокружение и подступающую тошноту, — у меня НЕВЕРОЯТНАЯ НУЖДА покинуть Ваш невероятно интересный и содержательный урок… — Да он обдолбан, — комментирует Зита. — …прямо сейчас, — выпаливает Зим. Он трижды спотыкается, но не оборачивается на учительницу, лишь замирает в дверях, чтобы выдохнуть и украдкой зацепиться взглядом за бледную шею под поднятым воротником. Беги. Диб ловит его взгляд и хищно улыбается, невзначай поправляя воротник, чтобы Зим заметил багровый укус. Зим спотыкается в четвёртый раз, когда выбегает из класса в спасительную вонючую тишину мужской уборной. Звёзды всемогущие, дайте мне сил дожить до обеда.

***

— А ведь сегодня даже не день кетчупа с рисом, — сладкий елейный голос за правым плечом и Зим подпрыгивает на месте, едва не опрокинув свой обед. Грёбаная столовая. Место встречи изменить нельзя. — Держи, космо-мальчик, надеюсь, у тебя не будет изжоги, — на колени прилетает ароматно пахнущий свёрток с масляными пятнами, а Диб, пользуясь замешательством, подвигается ближе, бесцеремонно отталкивая Зимов поднос и едва не отправляя его в краткосрочный полёт на замызганный кафель. Зим ненавидит себя, но украдкой косится на свёрток. «Пупин Донатс» — гордо значится крупными оранжевыми буквами; Зим только фыркает — решил подкупить меня пончиками? Ну-ну. Лекку заинтересованно дёргается под париком, улавливая едва заметный аромат шелл-доната с малиной. И, Зим не уверен, однако готов поспорить, что второй — с заварным кремом. Ну ты и скотина. — Не будет, — бурчит Зим и спустя секунду едва не ныряет в пакет с головой. Диб не ест, только смотрит, чуть склонив голову набок, и Зим едва не давится, но ждёт, упорно ждёт, ты не будешь молчать, ты вспомнишь, неизбежно и необходимо, ты вот-вот откроешь свой смешной огромный рот и начнёшь говорить про малину и звёзды и дороги и уж никак не преминёшь упомянуть о том, какая дорога завела меня на этот проклятый рейв, хотя я уже сказал тебе, что это Миюки, однозначно Миюки и блядский кленовый сироп, безнадёжно въевшийся в мои лосины и которым я замарал твою мантию, когда дрочил на тебя вчера  — и затянувшаяся пауза удавкой стягивает тонкую подрагивающую шею, обрубая кислород: — Я обещал тебе Дэвида Боуи. Зим замирает, не дожевав; язык сухой, ободранный и липнет на нёбе, а спуч ласково подталкивает пончики к горлу. — Просто подумал, вдруг ты хочешь подготовиться к астрофизике, — продолжает Диб, как ни в чём не бывало, — если ты не забыл, у нас со следующей недели начинаются итоговые… — Хотел бы я забыть, — Зим думает о Зейне и о том, что уж Зейн-то бы точно не сидел и не молчал с набитым ртом, кто бы мог подумать, что разговор с Дибом стоит мне два пончика, любимых пончика. — В таком случае, — ну и вот что это за неуместная улыбка? — мы должны заботать её в ускоренном режиме. Зим жалеет, что уже проглотил пончик, которым следовало бы сейчас многозначительно подавиться. НУ И СКОТИНА. — С чего ты взял, что меня вообще ебет подготовка к этим убогим итоговым, — Зим малодушно надеется скрыть за раздражённым тоном смущение и почему ты такой настойчивый, прекрати, ради всего высокого, прекрати немедленно, потому что мой спуч дрожит так, что я вот-вот взорвусь. — Зим, столько лет, — Диб всё-таки смеётся, а в глазах танцуют задорные золотистые огоньки, — а ты так и не постиг человеческое искусство намёка. Хорошо, — он резко выпрямляется, — попробую по-другому. У Пухлинского появилась новая пицца. Зим сверлит глазами неожиданно ставший невероятно интересным стол, видавший лучшие времена, наверняка когда-нибудь за этим столом другой человек точно так же смущал какого-нибудь незадачливого приятеля — или свою самку. — С шоколадной пастой и мороженым, Зим, — Диб бесстыже продолжает самым чарующим тоном. Зим мечтает заползти под лавку и не вылезать оттуда никогда. — Ещё у меня есть ящик холодного пива. Не слушай. — А Гэз уехала на конференцию геймеров. Свяжи свои ебаные лекку морским узлом и не слушай, Зим. — Я разрешу тебе залезть в мой ноут и прочитать все заметки о тебе. Диб-вещь, заткнисьзаткнисьзаткнись. — И поиграть с новой моделью звездолёта. — Поиграть со звездолётом?! — Зим поднимает глаза и жалеет, потому что ловит взгляд Диба и больше не может оторваться. — Что это вообще за «звездолёт»? Ты опять отжал у кого-то корабль? — О, — Диб страшно доволен, что наверное бы взбесило Зима пару лет назад, но сейчас Зим кисло отмечает про себя, что теперь-то отвертеться от приглашения никак не получится, — придёшь ко мне и узнаешь. Диб. — Я за тобой в четыре заеду, да? — Диб подхватывает рюкзак, а Зим хочет схватить его за руку и остановить, что же ты делаешь, что же ты делаешь… — Учебники не бери, позанимаемся в другой раз, — длинные ноги, узкие джинсы, уверенная походка, почему ему так легко это даётся, и Зим может только беспомощно провожать его взглядом. — Диб! Дверь захлопывается; Зим стонет, хватаясь за голову и в который раз за день проигрывает накатившим отходам.