Дорога домой

— И потом он такой… потом он такой просто, — Зим бурно жестикулирует, роняя на стол вафельные крошки, почему из всех возможных раскладов именно мне выпало счастье делить крышу над головой с двумя психически нездоровыми искусственными интеллектами, благодаря которым меню «завтрак-обед-ужин» теперь забито вафлями на неделю вперёд, — просто такой… Диб! — для вящей убедительности Зим потрясает злополучной вафлей над головой. — Вот ведь сволочь, — сочувствует Гир. Последовавшее хихиканье заставляет Зима усомниться в искренности робота, но он не подаёт виду, вместо этого переводя своё внимание на настенные часы. Ещё три минуты, будь он неладен. Три минуты, чтобы забиться под диван и не вылезать оттуда даже в случае ядерного апокалипсиса. — А он правда поведёт Вас в Пухлинского? — интересуется Гир, на этот раз, кажется, всерьёз ещё бы, когда это Гира всерьёз не интересовала еда… — Там появилась пицца «Сладкоежка»! Вам такая нра… — Я ненавижу пиццу, и ты это знаешь, — в свой взгляд Зим вкладывает всё накопившееся раздражение, но выходит из рук вон плохо, потому что лекку дрожат в волнительном предвкушении, глаза сверлят неторопливую секундную стрелку, дразняще скользящую по циферблату, всё ещё зажатая в кулаке вафля истёрлась в прах — да и, честно говоря, по-настоящему злиться на Гира попросту невозможно. Проклятый андроид имеет вопиюще возмутительную особенность пробуждать не менее возмутительные тёплые чувства даже в самых чёрствых душах. Или я просто его избаловал. — Тогда Вам всё равно придётся, — Гир вновь хихикает, но всё же имеет совесть отвернуться в сторону — Зим тоже подыгрывает, ещё больше сосредотачиваясь на пятьдесят девять, пятьдесят восемь, стоп, пятьдесят пять? пока я проговариваю эти дурацкие номера, проходит больше одной секунды! часах, всё-таки начавших традиционно минутный обратный отсчёт до неизбежного, — заехать в Пухлинского и взять на вынос, иначе страшная Диб-сестра испортит вам всю малину. Зим думает об иркенской анатомии, в частности, об её цветовом спектре, и приходит к неутешительному выводу, что некоторые уроки доктора Фрейда робот усвоил до неприличия хорошо. — Иногда малина — это просто малина, Мастер, — тридцать три-тридцать два-тридцать один, Гир многозначительно поигрывает несуществующими ровями, а Зим может только шевелить губами, беззвучно выговаривая каждый шаг проклятой стрелки, двадцать семь-двадцать шесть-двадцать пять… Стук в дверь. — Я открою? — Зим готов поклясться, робот срывает любой план хозяина намеренно, со страстью маниакального садиста и смакуя каждый испепеляющий взгляд; Зим не успевает вдохнуть или стукнуть кулаком или стряхнуть надоедливые крошки, а Диб уже стоит на пороге и улыбается самой гадкой и многообещающей из улыбок, восемь, семь, шесть… — Давно не виделись. Зим украдкой показывает Гиру неприличный человеческий жест, подсмотренный в одном из телешоу, и медленно поднимается с места; секунды, до этого момента тянувшиеся вялой вереницей, вновь ускоряются, в такт спучу и зудящей от депривации сна головной боли, ноги подрагивают и плетутся, а глупые пальцы то сжимаются, то разжимаются, не находя себе места. — Развлекайтесь, Мастер, — хихикает Гир, и металлическое запястье поскрипывает, когда рука робота делает другой человеческий жест — типично прощальный, Зим отмечает, повторяющиеся движения вверх-вниз кто вообще придумывает эти странные комбинации? Зим не оборачивается, когда дверь за ним захлопывается. Диб-вещь, Зим вынужден неохотно признать, имеет превосходный вкус в технике: футуристическая тёмно-синяя капсула на колёсах, работающая, если верить словам Диба, на экологически чистой энергии, создана определённо не для земных ухабистых дорог, а мотор урчит сытым котом и, Зиму кажется, вот-вот взвоет и рванёт в гиперпространство. — Только на пиццу не сядь, — в салоне пахнет кожей и горячей едой, как пережить пять минут путешествия и не задохнуться в сыре?; брезгливо поведя антеннами, Зим перекладывает тёплые картонные коробки из «Пухлинского» себе на колени, прежде чем захлопнуть дверцу. Машина плавно трогается, пока Диб что-то напевает себе под нос, возясь с радио, а Зим боится заговорить, боится лишний раз открыть рот, чтобы не задохнуться, не запнуться, чтобы не спугнуть полуулыбку с губ человека и тихую мелодию, доносящуюся из динамиков. Зим невольно вслушивается в слова, замирая; в отличие от ненароком подцепленных в крикливых кафешках хитов-однодневок, от пошлой примитивщины из наушников одноклассников и от зубодробяще-крышесносящего хардбасса, выскребленного битом до неоновых разводов, эта песня ласковой змеёй проползает в душу, раздирая грудную клетку, вцепляется тысячей рук и волочёт в самые тёмные и постыдные уголки сознания. Зим вслушивается в слова и впадает в ещё больший ступор: песня о космонавте, у которого в полёте обесточилось оборудование и который был обречён на одинокое заточение в хлипкой жестянке-ракете; чувство, знакомое каждому, хоть раз побывавшему в космосе, и гадливым червём подтачивающее тех, для кого космос стал повседневностью. Это морозит изнутри, это оглушает и ослепляет, и Зим едва находит в себе силы, чтобы выплюнуть комковатое: — Что это? — прежде чем окончательно расплавиться в липком кресле. — Знал, что ты оценишь, — Диб-чудовище, дивится Зим, не выпускает изо рта сигареты, когда говорит, от чего тонкие губы забавно подёргиваются, а пепел серым инеем осыпается на чёрный воротник плаща. — Прошу любить и жаловать, — проворные пальцы вбивают во всплывшее окошко мудрёный пароль, и гаражная дверь открывается, — Дэвид Боуи. Если это начало, то что же будет дальше? — Дальше предлагаю по пиву, а там уж как пойдёт. — Разговаривать вслух с самим собой передаётся воздушно-капельным путём? — уточняет Зим не без обречённости в голосе, когда выходит из машины; машинально Зим отмечает, что корабль Тэк, очевидно, уже перепаркован на заднем дворе, а на смену ему пришли классически-земные стеллажи с инструментами, газонокосилка хочется надеяться, что роботизированная и ещё какое-то устрашающее садовое оборудование, один вид которого заставляет Зима съёжиться и без дальнейших промедлений последовать за Дибом к двери. — Пиццу-то поставь, — на кухне Диб лезет в холодильник, и Зим не желает признавать себе, что сейчас разглядывает нижнюю половину человека пристальней, чем дозволяют нормы приличия. — Лови! — Зим всё ещё чувствует, что ощутимо тормозит, однако ПАК действует быстрее, чем Зим успевает подумать о предстоящем тёмно-зелёном синяке промеж глаз, и ловит банку пива буквально в паре сантиметров от озадаченного лица; Зим с усилием фокусирует взгляд на прохладной жестяной поверхности, усеянной выпуклыми каплями, а Диб только смотрит на него и смеётся. — Поешь, пусть даже через силу. Отпустит. — Надеюсь, на меня вы тоже рассчитали? — глухой голос из ниоткуда едва не заставляет Зима свалиться с неудобного высокого стула, как самонадеянно со стороны землян делать такие высокие сидения. — В противном случае, вы оба пожалеете, что вылезли в своё время из утробы. «Гэз-зверь?!» и «Попрошу заметить, что никто из нас троих не появился на свет таким примитивным путём» вырывается как-то синхронно, пока две панических пары глаз щупают помещение на предмет источника звука. — Ты превратилась в привидение и решила преследовать нас до конца дней? — слабым голосом уточняет Зим, вытаскивая кусочек пиццы. — Я в гостиной, кретины, — над спинкой дивана поднимается знакомая рука, затянутая в сетчатую перчатку, — и я не шутила, когда сказала, что вы пожалеете, если немедленно не принесёте мне пива. — Знаешь, — Диб нисколько не напуган, только фыркает, — можешь оторвать жопу и взять сама, — но всё же послушно достаёт ещё одну банку, — и вообще, какого чёрта ты всё ещё здесь? Небольшими шажками Зим продвигается в сторону гостиной; голова всё ещё кружится и ноет, но он не решается сесть, чтобы ноги окончательно не отказали. — Ты там последние мозги пронюхал? Я ещё вчера сказала, во сколько я уезжаю. Триш заедет за мной через час, — Гэз приоткрывает один глаз, чтобы презрительно зыркнуть на Зима, и вновь отворачивается к телевизору. — Дружеский совет, чупакабра или кто ты там: держись подальше от моего брата и от того, что он юзает. В городе хватает одного полоумного. — Я всё слышал вообще-то, — Диб приподнимает бровь и садится на диван рядом с сестрой. — И я прекрасно помню, что ты вчера сказала про отъезд. Там не было ни слова про Триш. — Там не было ни слова про Триш, пока я не обнаружила, что ты разъебал мою машину, — рычит Гэз. — Знаешь, я тоже не горю желанием видеть в этом доме твоего нового ёбыря, так что завались и не мешай мне смотреть ящик. Диб возмущён и хочет что-то сказать в своё оправдание, но Зим предупредительно шикает на него, поэтому Диб внимает просьбе сестры без дальнейших пререканий, утыкаясь в телевизор. — «Опасный пидор»? Что ты вообще смотришь, Гэз? — всё же кривится он. — Я тебе что, директор канала? Что крутят, то и смотрю, — огрызается Гэз и сопровождает своё недовольство метко кинутой в направлении брата горстью попкорна. — Это же Майло Яннопулос! — подскакивает Зим. — Ты не слышал о нём, Диблет? — Меня сейчас стошнит, — настала очередь Гэз кривиться, а Диб ликует, пока Зим мучительно разглядывает пол и прикидывает, какой именно раздел мозга был повреждён Миюки. — Не слышал. А кто он вообще? — Ты что! — Зим едва не давится пивом и, возбуждённо размахивая руками, принимается вдохновенно цитировать передачи, под предлогом «нечего делать» просмотренные в компании Гира и чипсов. — Он же редактор Брейтбарта! Он противопоставляет себя истебляблишменту! Он консерватор, но гей, понимаешь, Диб-вещь, КОНСЕРВАТОР-ГЕЙ! Опасный пидор — так его называют! А ты про Беркли слышал? А про е-мейлы? А про… — Воу, воу, Зим, — Диб поднимает руки в попытке оградиться, — спокойно… не обязательно же так визжать, окей? Ты стоишь в полуметре от меня. Я всё понял. Очень странный персонаж. — Странно слышать от тебя, как ты называешь людей странными — вот это реально странно, — влезает Гэз. — Ну типа, — Диб делает неопределённый жест рукой, — Страннее только то, что Зим всё это смотрит. — А разве так не делают нормальные земляне? — тревожится Зим. — Разве нормальные земляне не смотрят телевизор и не критикуют демократов? — Боже, — Диб делает глубокий вдох и отпивает пиво, — надеюсь, ты не хочешь мне сказать, что ты всерьёз на стороне республиканцев на этих праймериз? — Зим видит потенциал в Трампе, — не без гордости заявляет Зим, — Трамп будет держать всех в ежовых рукавицах и станет достойным правителем мира. — Но Зим, — не выдерживает Диб, срываясь на повышенные тона, — он хочет депортировать всех пришельцев! Ты этого хочешь, да? Чтоб в твоих внутренностях копались федеральные власти? — О, — хихикает Зим, — ну кое-кто хотел покопаться у меня внутри уже очень давно, — и тут же готов дёрнуть себя за длинный и отчего-то не в меру болтливый сегодня язык. — Снимите номер, — шипит Гэз после затянувшейся паузы. — Это… это было очень двусмысленно, Зим, — Диб задумчиво грызёт корочку пиццы, — но я не закончил свою мысль. Ты можешь ассимилироваться, но тебе чужд гуманизм по твоей природе, что, собственно, и обуславливает твоё мировоззрение. Поверь, Трамп не самый лучший кандидат в президенты, или, как ты выразился, в правители… — Конечно, — охотно соглашается Зим. — Самый лучший правитель это Зим. — Повелитель МакМяса, ага, — фыркает Гэз. — Знаем, слышали. — Но Зим уже подобрал себе одну из наименее грязных земных академий, — сообщает Зим не без гордости, но всё же смущённо отводит глаза, как будто не решаясь признаться самому себе, как постыдно полноценно и вопиюще гладко, оказывается, можно втереться в окружающую среду, безболезненную и картонную, — Зим будет учиться быть достойнейшим, и Зим будет править. — Выбрать политологию своим профилем было твоим решением, Зим, — со вздохом замечает Диб. — Не заставляй теперь всех нас страдать. Гэз прищуривается. — На данный момент страдать меня заставляет твой омерзительный голос, — Гэз недвусмысленно хрустит костяшками, переводя нечитаемый взгляд с озадаченных голубых глаз на остекленевше-лиловые, — и клянусь своей приставкой, если вы оба немедленно не… — Понял, понял, — перебивает её Диб; он подскакивает с дивана, непроизвольно хватая руку Зима, и Зим замирает, когда тёплые человеческие пальцы в нелепом количестве пяти штук сжимают гладкое зелёное запястье. — Зим, пойдём, я всё-таки обещал показать тебе звездолёт, да и вообще… — Хоть один звук из твоей комнаты — и с собой в дорогу я упакую сосиску на гриле, — рычит Гэз напоследок, когда топот двух пар ног уже затихает на лестнице.