1218

Спела песню — начинает злиться, Уж прошло гораздо больше суток, А — не возвращается девица. Это — плохо. Смерти — не до шуток.*

Все начинается ночью в супермаркете. Как и всегда. Не верите? Сходите туда ночью. В наушниках, в толстовке с капюшоном, в самых старых штанах и поношенных ботинках, в которые влезли потому, что они первые попались на глаза; со слабым эйфорическим ощущением, что на вас нет никаких оков, и вы совершенно свободны в этом мире ярко горящих ламп и стоящих в ряды продуктов. Свободны и неудержимы в этом мире, по которому можно бродить часами, задумчиво разглядывая йогурты и булки, и такие же бродящие и неспящие, как и вы, вежливо поворачиваются корпусом, чтобы вы в них не врезались, пока размышляете. За окнами все та же ночь, но ее не видно, потому что в супермаркете, как в казино, нет окон. Есть только вы и этот светлый, спокойный, четко расчерченный на линии мир, в котором тихонько наигрывает вчерашняя музыка, откуда-то с потолка, откуда-то сверху, неуловимо и невидимо, и вы плывете по этому миру, в такие вот моменты совершенно неприкаянные и от этого невероятно, неописуемо свободные. Все начинается ночью в супермаркете, где она покупает себе сэндвич с ветчиной, замороженного мяса, замороженную пиццу и пачку конфет. Обозревая всю эту грустную компанию в своей тележке, она сказала себе, что старалась. Вот, лежит замороженное мясо. Это нормальная еда. Она придет домой и завтра его разморозит и приготовит. Все остальное — на остаток ночи, когда она будет сидеть на окне или смотреть кино. Палец на правой руке саднил от боли: вчера в приступе паранойи бедняга решила, что черное пятнышко под кожей — корень бородавки, и бросилась расковыривать, чтобы его достать. Она так разъярилась, что выдрала кусок кожи, и теперь там виднелось темно-розовое пятнышко. Отчетливо было видно, что это — тоже мясо, но не замороженное, а еще живое. Почему все началось там? Когда? В этом прекрасном супермаркете, пока она стояла в треугольном импровизированном дворике булок, выбирая батон с чесноком или батон с луком, и в итоге решив не брать ничего? А может, по дороге домой, пока она фотографировала сияющий бизнес-центр, очерченный светящимися белыми линиями? Или когда сворачивала к дому мимо толпы, вывалившей из бара, чтобы подышать воздухом? Все должно где-то начинаться. Вещи постоянно начинаются, а как начнутся — и потом сладу с ними нет. А кончаются они редко. Она терпеть не могла законченные истории, потому что для нее это было все равно что смерть. Очень печально. Так ее воспитали истории про ее любимых супергероев — если про кого-то из них история была закончена, это значило только одно: супергерой погиб. Потому что их приключения могли идти веками и не кончаться, ведь их писали разные люди. Они переживали своих авторов и поколения фанатов, революции и войны во внешнем мире, открытия и трагедии, и подстраивались в своем, внутреннем или — выдуманном мире. Но у них редко бывали точки. Иногда они перескакивали в тела других людей, но обретали те же самые силы, под новыми именами, с новыми глазами и лицами они творили те же добрые дела, ведь легенды никогда не умирают. Это их поразительная способность, которая и делает их легендами: они живут, и живут, и живут… пока мы умираем. Из-за этого она, юная писательница, никогда не подводила к концу истории, которые начинала писать. Сложно было сказать, что писательство было ее призванием. Нет, конечно, она всем говорила: я писатель! И пыталась заставить саму себя верить в то, что если у нее и есть в этой жизни место, так это ниша писательства. Работа, увлечения, путешествия — все это было скорлупками и слоями одежды, а константу составляло что-то более значимое и, предположительно, что-то, что она могла сама создавать. Никто не показывал ей туториалы о том, как жить и каких людей выбирать, что говорить, когда заходят глубокие разговоры о жизни и судьбе; поэтому она, как правило, выдумывала на ходу. Люди постоянно спрашивают такие глупые штуки: какой у тебя любимый фильм? куда ты хотела бы переехать жить? когда ты найдешь работу? какого ты хочешь мужа? а ответов у нее не было. Даже закончив школу и университет, она все еще чувствовала, будто сидит на каком-то зачете, и оказалась там по ошибке — ну, либо просто не готовилась. И бедняга тянула шею, подсматривая в ответные листы соседей, пытаясь разглядеть, уловить хотя бы намек на то, в каком направлении двигаться — но ничего толком не видела, даже если ей показывали. У них на листах было пусто, а значит, они прошли какую-то подготовку, которую она проспала. Как еще объяснить тот факт, что все они знали, какой у них любимый фильм, куда они хотят переехать жить, когда они найдут работу, какого они хотят мужа, и так далее? И не стоит обманываться: это не они материалистичные, скучные, одноглазые, однобокие или еще какие — это наша бедняга (бедняга, это, конечно, не ее имя) неподготовленная к жизни, потерянная и вечно с открытым от удивления ртом. Другой ее константой, наверно, были супергерои. Не комиксы или киновселенная, или актеры — сама идея о героях, все вместе. Это вполне логично: маленький человек типа такой потерянной, бродящей по улицам без дела девицы, всегда грезит об огромных вещах. К тому же ее фантазия была несоизмерима возможностям и душевным качествам. Но главное — ее надежда была сильнее всего. С самого детства она жила с мыслью о том, что есть что-то большее, и это не Бог, а человек, который превозмог себя. Возможно, это была метафора, — говорила она себе, особенно часто — после того, как преодолевала нечто в самой себе. Если бы кто-нибудь из них однажды решился прийти в этот мир, он бы увидел, насколько сильно все в них нуждаются. Не более, чем жители Земли 616, конечно — отбери у них их героев, и они ничем бы от нас не отличались. Каждый из миров нуждается в них, и только наш никогда в них не верил и никогда не был домом хотя бы для одного. Угораздило же эту неудачницу родиться именно здесь! Третьей константой был Чарли. Чарли — ее воображаемый друг, который появлялся тогда, когда она в нем нуждалась. Вряд ли речь шла о шизофрении — по крайней мере, сам Чарли всегда был спокоен на этот счет. Она понимала, что он всегда был способом сублимации, отделенным голосом разума, частью ее разума, которую она, с помощью развитого воображения, визуализировала для пущего эффекта, чтобы иметь хотя бы одного друга. Все это не отменяло факта, что Чарли много раз вытаскивал их обоих из некрасивых ситуаций, заботился о ней и ругался с ней тогда, когда это было совершенно необходимо. В плохие периоды жизни она могла только его терпеть рядом с собой, потому что только он знал обо всем. Даже не понимал — хотя и это тоже — а просто был в курсе. Девица терпеть не могла чужие вмешательства и сопротивлялась людям, которые пытались проникнуть в ее жизнь; она не понимала, зачем люди создают столько социальных связей, если не умеют ими распоряжаться. Чарли был нужен, когда в одиночку, не разделяясь, было не справиться. Он стучал в дверь, за которой она запиралась, проводил с ней долгие разговоры, в ходе которых они пытались оптимизировать общее состояние, подсказывал, как правильнее поступать, и, самое главное, постоянно отвлекал от мыслей. В ту ночь, когда все началось, сходить в супермаркет было его идеей. Было это так: — Ну и что у нас будет на ужин? Реальный человек пожал плечами. Она сидела за компьютером и уже чувствовала подступающий голод, но двигаться было лень. Она смотрела уже седьмую серию Агентов Щита за вечер, и оторваться становилось с каждым эпизодом все сложнее, но не потому, что сериал был хороший — он был ужасен. А потому что она все больше врастала в диван, а однотонная картинка на экране вводила в приятную сонливость. — Надо сходить в магазин, — Чарли деловито расхаживал по комнате, меряя пространство шагами длинных ног. — Угу. — Прямо сейчас. Пока еще не встало солнце, иначе уже будет утро, а мы не любим ходить по магазинам утром. — Правильно, потому что утром люди спят. А по ночам они знаешь, что делают? — сварливо спросила она. — Смотрят кино и голодают? — Не достают своих реальных друзей. Чарли пришлось за шкирку поднимать своего человека с места. Уже почти два месяца. Силой вытряхивать из кровати, пинками выгонять из дома — она ходила по улице в пижаме и в домашних штанах, не красилась, почти ни с кем не общалась и не ходила никуда, кроме магазина и дома. Один раз ее вытащили в кино друзья. Ей не понравилось. Она приходила в себя после того, что люди называют предательством и разбиванием сердца. Эта доверчивая бедняга думала, что он — тот самый человек. Он был не просто тем самым — он был как человек из будущего. Умный, с такими яркими голубыми глазами, высокий, умеренный приверженец левых, атеист, знаток литературы и политики восточной Европы, путешественник, и любитель хорошего хип-хопа и исландского инди. Он читал умные книги и любил хорошее английское пиво, держал ее за руку и вызывал ей такси до дома, носил жилетки и постоянно лгал. Он проделал в ней дыру размером с Йосемитскую долину и потом просто исчез. У них осталась куча общих друзей, и это было невыносимо. Она знала, что это пройдет, что на такие вещи нужно время, и поэтому позволяла ему идти, пассивно дожидаясь, когда жизнь начнется заново, а в голове прояснится. Она отдала руль Чарли, и лежала в кровати, писала никогда не заканчивающиеся рассказы, ходила по улице в пижаме и ни с кем не общалась. Но чего о плохом? Ключевой момент уже недалеко. Утром (в начале третьего, когда она наконец вылезла из кровати) она пошла в туалет и стала размышлять. Где еще приходят самые лучшие мысли? Там, где уединение и небольшое пространство стимулирует к тому, чтобы углубиться в собственные мысли, а не испытывать дискомфорт, ведущий к приступу клаустрофобии. Она была в двух шагах от того, чтобы получить неплохую работу. Она сидела без работы уже два месяца и питалась всякой дрянью, Чарли постоянно капал на мозги. Она всегда ждала его «отъезда» так, будто он был надоедливым родственником, хотя знала, что на самом деле он никуда не уходит: просто замолкает. Просто, когда он уходил, это всегда значило, что дела пошли на лад. Что ее больше не надо поддерживать, когда она встает на ноги. Волосы были здоровые, гладкие: она начинала неплохо себя чувствовать в собственном теле. На улице было тепло, и бродить туда-сюда становилось все приятнее. В квартире, которую она делила с приятелем, был чайник и много чая, отдельная комната, в которую никто, кроме Чарли, не заходил. И ей было всегда двадцать три года. И — самое главное — никаких оков. Впереди было только будущее, которое сейчас она могла мастерить сама как хотела. Может быть, жизнь не плоха. Она всегда много думала о Стиве Роджерсе, удерживая мысли о нем на такой глубине мозга, что даже не замечала постоянного внутреннего консультирования с Капитаном. Было слегка стыдно за инфантильную тягу к выдуманному миру, в котором у нее не было бы шансов, но искренняя любовь к этим персонажам, такая светлая, добрая и полная уверенности в их силах, всегда поддерживала ее как хребет. Пока у нашей девицы была эта база, это знание, что забери у нее абсолютно все — у нее останутся герои, которые вырастили ее — она продолжала жить. Чтобы лишить ее их, пришлось бы делать трепанацию черепа и размозжение мозгов. Даже Чарли получил лицо одного из них. Практически все в ее уже отстроенном мире, в мире, окружавшем ее, было так или иначе связано с суперлюдьми, но эта постройка, это образование, этот фундамент, — ему было так много лет, в него было вложено столько умственной и душевной работы, что теперь она даже не замечала. Она умела находиться в одиночестве потому, что знала, что у нее всегда есть к кому мысленно обратиться. И у нее могли отнять дом, честь, могли ее предать, разбить сердце, обмануть, надуть, бросить, сломать — но она всегда поднималась обратно, потому что Феникс поднималась. Потому что Стив поднимался. Тони Старк проламывал собою стены, а Существо таскал на себе дома; Баки возрождался из мертвых, Сэм Уилсон летал на сломанных крыльях, Тор обретал силу из ничего, Мэтт Мердок в одиночку выдерживал удары целой армии, Уэйд Уилсон каждый день боролся с болью, которая ей и не снилась… Ее воспитывали хорошо, на своих отличных примерах, поэтому, сколько бы раз жизнь ни крошила ее в кулаке, она возвращалась. Потому что не знала, как умирать. Размышления прервал грохот над головой. Она пригнулась и закрыла затылок руками, одновременно пытаясь взглянуть вверх. По телу запоздало поползли мурашки, в подмышки ударило разрядом тока от испуга. Она все еще сидела без штанов, прикованная к месту, и не могла двинуться. В высокое окошко над ее головой влетела какая-то тупая птица, и ударилась о стену туалета. Она начала метаться из угла в угол, но уже не могла угодить обратно в окно, чтобы вылететь на улицу. — Вот ведь черт, — она перевела дыхание, с удивлением глядя на птицу, побыстрее натягивая штаны и нажимая на смыв. Опустив крышку унитаза, она аккуратно встала на нее ногами и вытянула руки, пытаясь поймать бьющийся комок, но куда там: бедняга металась как черный клубок перьев, будто телепортировалась из угла в угол, бешено хлопая крыльями. Потом она решила атаковать спасающие ее руки и кинулась на человека, поклевывая кулаки. — Черт! Иди сюда! — она подпрыгивала, растопыривая пальцы. Надо загнать ее в угол и ухватить за шею, и тогда она успокоится. Схватка продолжалась еще несколько минут, прежде чем наша девица, вытянувшись на цыпочках, наклонилась под таким углом, что вот-вот бы перевернулась и сползла по стене. Но птица была надежно зажата в углу. Похоже, дрозд — черный, с длинным клювом и испуганными глазками. Она аккуратно обхватила его пальцами и почувствовала, как бешено у него бьется крошечное сердце. Только бы инфаркт не схватил — если птица умрет у нее в руках, она себе этого не простит. Она поднесла его к окну и вытянулась еще сильнее, высовывая кулаки наружу. Как только она разжала ладони, дрозд кинулся прочь, и повисла тишина, прерываемая шумом улицы. Но это было там — где жизнь. ________________ В выходной день (а оказалось, что сегодня был выходной) в метро почти никого не было. Пара странного вида парней уселась в углу вагона. Они громко обсуждали смешанные единоборства и показывали друг другу движения. Напротив нее сидела красивая девушка с длинными волосами. В другом конце вагона — мама с ребенком. Ничего интересного, словом. Все эти люди — ехали куда-то. Она ехала навестить маму. Про происшествие с дроздом она уже рассказала ей по телефону — не смогла удержаться. Но собиралась еще раз расписать в красках его чудесное спасение, когда приедет. Такое не каждый день случается. Она могла поспорить: ни к кому из этих людей, что ехали с ней в вагоне, в окно туалета сегодня не залетала глупая птица. Его маленькое тельце помещалось у нее в двух ладонях. Она выпустила его обратно. Этот день отличался ото всех других. Чарли сидел рядом, сложив руки на коленях. Его голова мерно покачивалась на шее, он глядел в черное окно перед собой, задумавшись о чем-то. Эти двое могли переговариваться мысленно, и иногда перебрасывались какими-то репликами: зацени ее кроссовки. Тебе такие не нужны. Тебе нужны нормальные, беговые кроссовки, а эти — показушные. Чарли, Чарли, Чарли. Вечно обламывает все. Враг веселья и ненужных трат. Она взяла его под руку и уложила голову ему на плечо, и тут-то это и произошло. Когда реальность ударила под дых, он пропал, чтобы освободить зрительное поле и не сосредотачивать внимание на себе. Она сидела одна на своей стороне вагона, когда свет внезапно погас, и послышался ужасный скрежет снаружи. Поезд дернуло так, будто великан приподнял его и хорошенько тряхнул в кулаке. Теперь пассажиры были птичками, влетевшими не в то окно. Ее опрокинуло на бок, и она сползла на пол, чтобы принять более устойчивую позу. Поезд тряхнуло еще раз, и скрежет достиг оглушительной громкости. Вокруг слышались крики. Все это происходило несколько секунд — на ощупь она доползла до поручня, кто-то врезался в нее, ударяя ногой по ребрам, и она вскрикнула от боли, но не услышала собственного голоса. Поезд будто действительно приподнялся — ее подкинуло. Поднялась жуткая неразбериха. Мы все умрем — спокойно подумала наша фаталистка. На секунду свет снова загорелся — только чтобы она могла увидеть, в какой беспорядок пришел вагон. Люди валялись в проходе и тоже пытались ползти, у всех были искаженные ужасом лица. Она миллион раз себе это представляла. Каждый раз, заходя в салон автобуса или в вагон метро, поднимаясь на борт самолета, она невольно рисовала в голове картинку катастрофы, и сейчас не могла понять, выдумывает ли, или это происходит по-настоящему. В ее фантазиях всех обычно спасал Железный Человек, потому что он хорошо экипирован для такого рода ситуаций. Говорят, придет герой и спасет всех нас. Свет снова погас. Она почувствовала чью-то руку на шее — ладонь легла под затылок и сжалась, фиксируя ее на месте, будто удерживая, чтобы никуда не улетела. Скрежет перерос в невыносимый вой и хруст металла, и она поджала ноги. Снаружи посыпались ослепительные искры, и во вспышках белого она увидела перед собой лицо Чарли — так отчетливо, как еще никогда в жизни, ведь обычно он вставал перед внутренним взором, а сейчас сидел на коленях прямо перед ней и держал ее за шею, вцепившись второй рукой в поручень рядом с ее кулаком. Она поняла, что кричит, безотчетно, надрывая горло, и одновременно смотрит ему в лицо, которое сияет в белых вспышках искр за окнами. Какое-то окно лопнуло, и по вагону посыпались осколки, и щеку обдало горячей волной, и на глаза навернулись слезы — от ветра, который в них бил, и от ужаса. Чарли был обеспокоен — вот и все, что он ощущал. Она могла видеть его светлые глаза, ярко-серые сейчас, длинный нос с яркими веснушками, и даже видела шрамик над губой — она придумала его, чтобы Чарли выглядел человечнее. Он смотрел так, что она поняла: это все. Мир будто перевернули с ног на голову. Уши застелило гулом, бьющим прямо в мозг. Ее крючило и складывало так, что хрустели кости. Верх и низ поменялись местами, потом все сжалось в крошечную точку, и все это давление она чувствовала на себе, а затем наступила полная темнота. Железный Человек не пришел.

*Горький. Девушка и смерть