1218

Тони сидел и смотрел на мобильник. Мобильник уже давно смотрел в ответ, потому что молчаливая внутренняя борьба шла не первый час. Энтони Эдварду Старку всегда было трудно проявлять слабость. Казалось бы, быть слабым легче всего, но не тем людям-гигантам, которые вывернуты наизнанку своими тщениями быть Выше Всего Этого. Своим внутренним стремлением превосходить. От отца к сыну в семье Старков передавалась эта жестокость натуры, граничащая с жертвенностью. Они были слишком горды, чтобы впускать кого-то в священные храмы своих душ, и слишком добросердечны, — даже сердобольны, — чтобы позволить себе оставить кого-то в стороне. С Тони это было похоже на тщеславное коллекционирование. Он должен был помочь абсолютно всем. Он должен был поступать не просто правильно — а так, чтобы проигравших не оставалось вообще. Стоит ли говорить, что у него это редко получалось, и он сам же от этого страдал. Но пару раз он раздвинул границы человеческого понимания того, что есть возможное и реальное, и эта пара раз стоила всех усилий и неудач. Такова уж была судьба его имени. Старки, ни много ни мало, вели мир вперед. Без них планета бы забуксовала: факт. Наконец, он взял телефон, покрутил его в ладони, удивляясь, какой же тяжелый. У человека из прошлого века и технологии соответствующие. Спасибо, что не принес под дверь клетку с почтовым голубем. Был забит всего один номер. Тони нажал на кнопку вызова и стал ждать. Было щекочущее ощущение, что все это не просто так. Сначала лето пришло вовремя, потом этот поезд спотыкается на ровном месте и разваливается на куски, потом эта странная девчонка, сразу следом за ней — закодированный Барнс вырастает из-под земли. Как будто что-то приближается. Но Старк оставался спокоен. На него уже надвигалось неотвратимое, и он его всегда отфутболивал обратно. — Тони, — послышалось на том конце. Тони вздохнул. Как будто он слышал этот тембр в последний раз не далее как вчера. Этот надоедливый, надоедливый, вечно упрямый голос. — Ну и ну, Роджерс. Сто лет тебя не слышал. Как семья, дети? Он подкараулил Барнса на выходе из его апартаментов. Барнс не удивился, когда у него на пороге обнаружился Старк-младший, сложивший руки на груди. Он всем своим видом давал понять, что ему вся эта ситуация доставляет не больше удовольствия, чем жужжание невидимого комара в ночи. Тревожило то, что Тони воспринимал все это как полушутку, и лицо делал соответствующее: слегка раздражен, но не раздосадован достаточно, чтобы снова полезать в костюм. — Где ты был ночью? Баки решил, что с этими двоими, когда они задают не касающиеся их вопросы, он будет придерживаться тактики игнорирования, и промолчал. — Раз уж ты здесь… а мы оба знаем, почему ты вернулся… займись чем-нибудь полезным и прогуляйся в Центральный парк. Только кепку надень, чтобы башню не напекло. Барнс недавно вышел из душа, и у него была немного сырая голова. — Мне стоит что-нибудь знать о ней? — С чего ты взял, что ей требуется особый уход? — Если бы не требовался, ты бы не прыгал вокруг нее. - Баки прогуливался глазами по коридорчику между своей дверью и выходом в коридор. Вечно озирается как военный преступник в бегах. Ах, погодите... Тони кивнул. — Не нервируй ее, и не давай ей пить кофе. Иначе Таймс Сквер под землю провалится. Если в двух словах. Она не знает о том, что может натворить. Даже я до сих пор не вполне уверен. Держись на расстоянии. Баки повел головой, делая вид, что понял. В мыслях и так было неясно. На разные голоса вопили какие-то женщины — прямо во лбу. И сколько бы таблеток от мигрени он ни сожрал, никак не мог их успокоить. Еще несколько — и можно будет запивать их водкой; он это и планировал сделать, и так бы и поступил, если бы сейчас не встретил хозяина этой огромной уродливой высотки. Здесь он чувствовал себя крошечной пчелой, затерявшейся в улье, который залили бетоном. Выхода отсюда не было. Вчера он в беспамятстве разнес здесь несколько этажей, а сегодня уже повстречал четверых человек, которые, очевидно, на тех этажах работали — потому что, завидев его, они бросались наутек. Цирк. Казалось, он загнан в угол. Уйти он не может — потому что, по большому счету, Старк и эта девчонка были правы. Первая же поймавшая его камера лишит его возможности исправить то, что он натворил в Ваканде — и где бы то ни было еще, перед тем, как он оказался в Нью-Йорке, и, собственно, узнать, что происходило. Оставаться здесь — значит жариться под взглядом этого наглеца. Баки знал все о пытках, в первую очередь — психологических. — Если тебе нужно подвправить мозги после вчерашнего, — как бы невзначай заметил Тони, — первоклассные специалисты на семьдесят седьмом. Баки облокотился на стену, чтобы отступить подальше от него. Тело пока не слушалось: мышцы ныли, и он не чувствовал некоторые участки спины. Не все рецепторы включились заново. Он дрейфовал наедине с собственным организмом в непонимании происходящего, потому что его никогда раньше не выводили из режима Зимнего Солдата ненасильственным способом. Должно быть, со стороны это выглядело так, будто он хотел броситься на мужчину напротив, но вовремя сдержался, — потому что тот распрямил плечи, и гордо задрал голову: — Эй, я пытаюсь тебе помочь, парень. Не усугубляй. — Чего уж тут усугублять, — мрачно констатировал Баки. — Кто-нибудь из Гидры остался в живых? — Нет. У меня протокол: никого не брать в плен, особенно — одиозных кретинов под предводительством ассассинов-психопатов. Мы не в Англии. Баки понимающе кивнул. — Я удивлен, что ты не зачистил меня вместе с ними. — Она бы не позволила. Выпустит за тебя кишки грифельным карандашом, — презрительно отозвался Старк. Барнс внутренне поразился тому, насколько сложно этому засранцу даются человеческие разговоры, когда они не вертятся вокруг его собственной непревзойденной персоны. Тони Старк был настолько огромной занозой, что даже сквозь пелену дикой мигрени и контузию он отчетливо видел схватку, происходящую внутри. И как у людей от него сыпь не появляется. — Ну и к тому же тебя там не было, — сдержанно добавил Тони. На секунду промелькнувшая солидарность улетучилась, когда он деловито хлопнул в ладоши и снова превратился в себя: — Суши давай голову и выдвигайся. Она уехала полчаса назад. Извинений от него ждать явно не приходится, но не то чтобы Баки это сколько-то волновало. К тому же, он только что получил кое-что подороже. Правда, не совсем понимал, куда себе это запихнуть. ______________________________________________________________ Мария быстро пожалела о своем желании выбраться на прогулку. Машина двигалась медленно и лениво, резкими рывками, а море других машин, их разноцветных дверей и крыш, тихонько покачивалось и бибикало. Солнце пекло, и вокруг было слишком много нового; каждый сантиметр пейзажа за окном кричал: моральная перегрузка! Ей хотелось увидеть Центральный Парк, и широкие улицы, и небоскребы с циклопическими экранами, и афиши с людьми-гигантами, но все ее мысли были заняты Баки. Никто не видел его, и никто не хотел о нем говорить, а Тони явно скрывался, и Мария понятия не имела, покинул их Барнс или нет. Это отвратительное чувство — когда ты хочешь быть в одном месте и тратишь свое время в другом. Но куда бы она ни пошла сейчас, она везде будет ощущать себя одинаково. Перегруженной. Скачки настроения не были для нее в новинку, но сейчас на кону стояло слишком много, и по крайней мере, переживания были оправданы. Осознание этого, впрочем, их не облегчало. Она вышла у Парка и решительно прошла мимо входа, потому что перспектива бродить по зеленому лабиринту, уходящему в лес, да еще и безвозвратно там потеряться, мало прельщала. Лучше уж пойти туда, где побольше цвета, и шума, и завораживающих своими размерами достопримечательностей, чтобы отвлечься. Но в толпе стало еще хуже. Девяносто девять процентов окружающих людей были выше, и, оказавшись на переходе среди ожидающих зеленого света людей, девушка вспомнила, как однажды потеряла сознание на концерте. Она отчаянно вытягивала шею вверх, пытаясь сделать вдох, но воздух вокруг был пропитан потом и запахом пива. Ей казалось, что она тонет. Здесь наверху над ней нависли высотки — вот же они, чего не радуешься? — а вокруг толкались бесчисленные манекены, не замечающие ее побледневшего лица и бегающих глаз. Мария стянула с себя кофту и сжала ее в кулаке, оставляя рукава волочиться по асфальту. Хуже всего было то, что она опять потерялась — буквально за две минуты. Стоило только выпустить черный Ауди, на котором она приехала, из поля зрения, и весь мир вдруг подпрыгнул, и перевернулся, как в Кубе. Хоть вообще не моргай и не двигайся. По всему, предстояла еще одна длительная прогулка вслепую с бесконечными расспросами раздраженных ньюйоркцев, где Башня Старка. Вдруг толпа двинулась вперед и потекла. Марию подхватило потоком, и пришлось идти. Все шли и шли, казалось, что они пересекали площадь, а не дорогу, и наконец, уперлись в другую сторону улицы. Мария подползла к витрине магазина и повернулась к ней спиной, поднимая лицо наверх и оглядываясь. Руки снова инстинктивно потянулась к карманам: сфотографировать бы это безобразие. Сияющие на солнце, чуть ли не воспламеняющие и без того горячую улицу внизу, высотки собирали в себя все лучи и возвышались над городом как на картинке. Нью-Йорк был удушающим. Люди коптились на каждом квадратном метре, теснясь рядом друг с другом в каждом из тысяч окошек каждого из небоскребов. А ей хотелось туда, где Нью-Йорк был тих и широк. Как в ее мечтах. На Гудзон. Она огляделась по сторонам. Карту бы, что ли, купить, ради Бога. А то так и пропасть можно с концами, и даже Тони не найдет, со всеми его примочками и камерами, вычисляющими лица в толпе. Мария двинулась куда-то, изо всех сил убеждая себя, что гуляет и наслаждается видом, и даже нацепив будничное лицо. Шагать по этой улице было похоже на попытку почесать зад в забитом лифте: видимо, она где-то совсем в центре. Нельзя так жить. Кто-то с силой толкнул ее плечом, и она едва удержала равновесие. — Очень мило, — прокричала она, обернувшись назад и от души потирая ушибленное место. Впереди виднелась пара мужчин в цветастых рубашках, расстегнутых чуть ли не до пупка (не стоит ли последовать их примеру?), которые барабанили в огромные пластиковые ведра. Они напевали что-то в усиливающие их резкие, ковбойские голоса, микрофоны. Вокруг них полукругом собрались зрители, снимали на телефоны, прихлопывали, или стояли, озадаченно потирая подбородки. Мария присоединилась к последним, потому что даже не улавливала ритма в их пении. Она попыталась притопывать, но не попадала. Чтобы вычислить, как работает их музыка, она положила одну ладонь на левое ухо. Чувствуя себя полной идиоткой, она попыталась сосредоточиться на этой странной банде. Солнце светило в лицо. Руки вспотели, и неритмичный грохот просто бил по голове, не принося абсолютно никакого удовольствия. Кто-то дотронулся до ее локтя. Мария подвинулась на сантиметр в сторону, уступая место. Прикосновение повторилось. Она повернула голову и увидела Баки. Блестящие волосы были убраны за уши, и он был в кепке, на которую до кучи накинул капюшон. Он не смотрел ей в лицо, сосредоточившись на выступающих, но протягивал ей ее же айпод. Мария моргнула, а потом запоздало испугалась, проверяя карманы. — Вот черт… — она забрала айпод, благодарно вытягиваясь, чтобы подать сигнал. — Не клади ничего в задние карманы. Ты в Нью-Йорке. Мария зажала кофту между колен, высовывая язык, и запихнула айпод поглубже в передний карман джинсов. — А ты чего не в пуховике гуляешь? Баки лениво скосил на девушку глаза. — Пошли отсюда. У меня голова раскалывается от этого бряцанья. К тому моменту беспорядочное грохотание по ведрам переросло в полнейшую какофонию, и Мария согласно двинулась за Барнсом, который легко проделывал себе путь в толпе, словно огромный и решительный лайнер. Чтобы не потерять его, вспотевшая мелочь уцепилась за его кофту сзади, и заработала локтями. — Если у тебя болит голова, — она запыхалась, но пыталась звучать участливо, так, будто заботилась о нем, а не о своей возрастной обсессии, — надо выпить кофе. Он мне всегда помогает. Барнс посмотрел на нее вчерашним долгим взглядом. Как будто каждый раз, когда эта чудачка открывала рот, на Земле появлялась одна неизлечимая болезнь. — Хорошая идея. Мария утерла пот под носом, закидывая злосчастную кофту на плечо. С утра обещали дождь, вот она и перестраховалась, а теперь страдала. Он потянул ее в сторону от толпы, и вскоре они свернули в ответвление, где дорога была не то чтобы много уже; но дышать было значительно легче. Да, это не древние города Европы, где любой шум испаряется, стоит отойти от центральной улицы на два шага. Мария шла рядом с ним, забыв о накатывающей усталости и раздражении, которое минуту назад сдавливало голову и вело прямиком к панической атаке; она рассматривала профиль Баки, повторяя про себя всякие бросающие вызов реальности фразы типа «он настоящий» и «он говорит со мной». — Тут есть одно приличное место, — сказал он, не глядя по сторонам. Наверно, привык избегать зрительного контакта. А если к нему подойти с ножницами, вообще взбесится. Может быть, он поэтому и не стрижется. Барнс шагал рядом, и ощутимо сбавлял шаг, чтобы Мария могла за ним поспевать, но от него веяло… отсутствием, так же, как и вчера. Как от привидения. Это было жутко. Эта волна равнодушия как пары подбиралась к ней и заражала, слово парализуя что-то внутри. Так чувствуешь себя после бессонной ночи или отравления: сидишь на месте — мир кружится, начинаешь двигаться — и все замирает, и кажется, что навсегда. Повинуясь инстинктам, он выбрал место в углу зала, откуда просматривалась вся кофейня, и сел спиной к стене, убирая левую руку под стол. Он соблаговолил снять кепку и капюшон и ни о чем не расспрашивал. Они молча пили кофе, и, вопреки напряжению, Мария даже смогла им насладиться, — отчасти потому, что пила знаменитый нью-йоркский кофе. Ее знакомый — тот, что переехал сюда работать — величал нью-йоркский кофе «отвратительным пойлом», и сейчас девушка искренне не могла понять, почему. Хотя, наверно, не стоит ожидать экспертных знаний кофе от человека, который живет в Старбаксе. — Ты не будешь меня спрашивать, откуда я взялась? — она наконец решила прервать тишину, потому что это становилось похоже на неловкое свидание, о котором они оба жалеют. Баки никуда особо не смотрел и ни о чем не думал (по крайней мере, с виду), и, когда Мария подала голос, немного посветлел, как компьютер, который вывели из спящего режима. Очень легко было вообразить его, сидящим на высоком дубу на ветке, как сову, которая дожидается чего-то в темноте, и дремлет с открытыми глазами. — Ты вчера дала мне понять, что не скажешь. Она кивнула. — Тогда я буду задавать вопросы, много, и больше половины из них будут идиотскими. — Я буду дышать на идиотском вопросе. — Ты утратил всякую волю к жизни, но все еще способен на сарказм. Человек — удивительное существо. Он пожал плечами, как бы говоря — что есть, то есть. — То, что ты сделала вчера, было очень самоотверженно. То, как он разговаривал, всегда заставляло задуматься. Его акцент — точнее, полное его отсутствие. Если бы для американского существовал RP, это был бы акцент, с которым говорил Баки. Теперь, когда он говорил с Марией напрямую, она начала понимать, что акцент безлик; все звуки Баки произносил так, как они должны были произноситься; в его голосе было мало эмоций, много сухости. Он был абсолютно неопознаваем. Если Тони состоял из костей, тканей и мяса, Баки состоял из крошечных деталей, каждая из которых имела одно качество: безликость. Неужели это цена, которую он заплатил? И — главное — неужели это навсегда? — У меня не было особого выбора. — Конечно, был. — Нет, я не думаю. Я сделала это быстрее, чем подумала. — Я начинаю видеть в тебе некоторые определяющие качества. Ты совсем не думаешь головой. — А ты взял в привычку работать мозгами последние — сколько, три? — года жизни, и теперь считаешь себя великим мыслителем? Вопреки ожиданиям, уголок его рта дернулся вверх. Он даже не воспринимает лично шутки о его страшном прошлом. Мария сделала мощный глоток кофе, и почувствовала такое блаженство, будто на улице стояла ледяная осень, а не жаркий июнь. — Зачем ты пошел за мной? — Старк послал. Она приподняла брови. — Зачем? Думает, меня похитят силы зла? Кому я сдалась? — Все как раз это выясняют. Ты знаешь, что вокруг тебя все силы науки бегают? Что ты натворила? — Ты же вроде решил не спрашивать. Он невинно пожал плечами. — Ну раз уж мы об этом заговорили. — Я из другого измерения. Ты пьешь кофе с инопланетянкой. — Я думал, у них зеленая кожа. — У некоторых. Не у всех. Есть серебристые инопланетяне. Есть синие. Есть даже розовые. Есть с золотой кожей. — И из всех типов кожи у тебя самая скучная, — Барнс снова исподтишка ухмыльнулся. — И с какой планеты ты прилетела? — С Земли. С другой Земли. — Чем она отличается? — Она скучная. — Тогда ясно. Они немного помолчали. Ему действительно было неинтересно. — Как тебе новая рука? Она сильно отличается? — Легче, - последовал односложный ответ. — Она из вибраниума? — Да. По плечам побежали мурашки. — Я обожаю вибраниум, — произнесла Мария с чувством. Баки задрал брови. — У нас дома его нет, — пояснила она, — ну, точнее, они умудрились открыть — или сплавить — новый вид металла, и назвали его вибраниум. Они не добывают его. И он не обладает половиной свойств, которые должны быть у вибраниума. Ты знаешь, что только адамантий прочнее вибраниума? А его у нас тоже нет. — Девушка покачала головой. — Я же говорю. А чтобы какой-нибудь металл поглощал вибрацию — о таком вообще только мечтать можно. — А электричество на твоей планете есть? — поинтересовался Баки. — Есть. Но его постоянно перекрывают, потому что провод на весь дом один, и часто загибается. Баки закусил губу, наклоняя голову. Волосы упали ему на глаза. Он улыбался, но пытался остановиться. Мария спрятала собственную улыбку в стакане. Он был просто прекрасен, но прятал себя как украденный кошелек. Ей хотелось продолжить расспрашивать про его руку; пришлось ли его вскрывать, раз она легче? Чтобы облегчить все эти штативы и штыри в его спине, плечах, ребрах и ногах? Но даже сейчас, опьяненная его близостью, жарой и кофейными зернами, она понимала, что это жуть как неэтично. А он даже не сможет ей об этом сказать. Он не знает, как. И о его прошлом тоже особо не поговоришь. С ним вообще не о чем разговаривать. Наверно, только Стиву можно вести с ним беседы. Такой вот он — Баки Барнс: молчаливый, закрытый, душащий своей непричастностью, даже когда смотрит тебе прямо в глаза. Не то чтобы парень мечты, каким Мария его всегда воображала. Почему у нее тогда вся кожа мурашками покрыта? — Так ты вернешься в Ваканду или будешь… здесь? — Я пытался связался с людьми Т'Чаллы отсюда. Здесь больше возможностей установить контакт и не попасть в... - он запнулся, пытаясь выдумать, как обозвать последние три года своей жизни, когда он думал, вовсю думал головой, но это не приносило ничего хорошего, - ситуацию. Она пожала плечами. — Наверняка, Тони может помочь. У него есть телефоны всех важных людей на Земле. Я так думаю. Он так выглядит. — Он не будет помогать мне из принципа. — Баки, — серьезно сказала Мария, наклонившись над столом. Он пристально взглянул вперед как послушная собака, — ты знаешь, что он не винит тебя в том, чего ты не совершал. — Это не значит, что я его не бешу. — Но это же хорошо. — Я полагаю. Это тоже человеческая коммуникация. Он сегодня сказал мне, что я бесполезен, это было очень мило. — Я тоже бесполезна, — Мария тяжело вздохнула, — я сижу в Башне уже больше двух недель, и брожу по этажам. И ничего не происходит, как будто кто-то потерял сценарий. Пока могучие умы анализируют буковки и цифры, мне вообще нечего делать. Единственное происшествие за полмесяца — ты. И то никто серьезно не пострадал. — Я думаю, что он держит тебя рядом не поэтому, — как бы между делом заметил он, и сразу же отпил кофе. Мария не поняла, что произошло. — В смысле? Он пожал плечами. — Спроси у него. Это же Старк. Он всегда делает по-своему, а уже после ставит в известность причастных. Даже тех, на кого его действия оказали прямое влияние. После некоторых событий, произошедших в моей жизни, я стал менее терпелив к людям, которые любят вводить в заблуждение. — Подожди, стой, — Мария выпрямилась на стуле, соображая, — о чем ты говоришь? Он уже нашел причину разрыва? — Какого разрыва? — В пространстве, — почти по слогам сказала она. Баки устало поморщился. — Я что, похож на физика? Я даже не понимаю, о чем ты. Я только знаю, что он тебе врет. Девушка упала обратно и откинулась на спинку стула. Это похоже на Тони, с одной стороны. С другой — он ведь… со своими блестящими отеческими глазами… Она поглядела по сторонам. Ее и впрямь подозрительно пристально изучали, с ног и до головы. Мария сваливала все на свою чужеземность. Изучить вдоль и поперек — отличаются ли они от нас? Могут ли дышать нашим воздухом? Но сейчас поняла, как глупо выглядит этот вариант. Она просто заталкивала в себя поглубже свои подозрения, хотя чувствовала что-то с самого начала. Она просто не готова дать этому миру развалиться. Не тут. Тони Старк — герой, Земля — эллипсоидная, солнце встает на востоке. Такие вещи не должны подвергаться опасности разоблачения. Мария потерла глаз костяшкой, и потом взглянула на Баки, который, оказывается, внимательно ее изучал. — Мне все равно некуда идти. С ним я в безопасности. — Я не говорил, что он подвергает тебя опасности. Просто не рассказывает тебе всей правды. — Ты уверен, что это не твоя паранойя? Он приподнял руку в защитном жесте. Хрен с тобой, мол. Оправдывай его сколько угодно. — Ты помнишь его отца? — спросила Мария, не подумав. И только позже сообразила, что сморозила. Барнс будто прирос к месту. — Я имею в виду, когда вы вместе были на войне? Баки пару секунд растерянно рассматривал ее стакан кофе. Потом медленно открыл рот. — Он редко приезжал на фронт. Он больше был занят механикой. Пару раз он привозил какие-нибудь свои примочки. Одно время он неплохо снабжал нас оружием. Он... - Баки аккуратно лизнул верхнюю губу, будто проверяя свой рот, спрашивая себя, действительно ли позволяет этому прозвучать. - Очень быстро соображал. Он изготавливал мне линзы для прицела. Точность выстрела увеличилась в четырнадцать раз. Но когда мы напали на след Гидры, он пропал. Занимался чем-то другим. Его главным интересом всегда был Стив. — Каким он был? Баки нетерпеливо передернул плечами. — Я понятия не имею, каким был я. Сложно было сказать, почему Мария чувствовала себя относительно свободно, разговаривая с ним о прошлом. Может быть, когда рядом с Баки не было Роджерса, чтобы с размаху послать к апостолам за лишнее слово в сторону его друга, руки были развязаны. Баки был словно чистый лист. Он не посылал никаких сигналов — просто сидел как мебель. Не источал опасность, в отличие от Зимнего Солдата, и не призывал своим видом к беседе. Улыбался, когда что-то было довольно остроумно, и хмурился, когда что-то было откровенно неприятно. Он был как пустой сосуд. Бог знает, чем он занимался эти месяцы, пока был не там и не тут. Где его мотало, и что они заставляли его делать. От мысли об этом у Марии кулаки сжимались так, что белели. В голове прозвучал голос Стива «Ненавижу ублюдков, кем бы они ни были». Только теперь Стив — как и она — наверно, с огромным удовольствием их всех поубивал бы. А Баки нужно другое оружие, другая броня. Не злость и не месть. Ему нужно содержимое. — А я его помню. Мария аккуратно ступила на тонкий лед, ностальгически вздыхая. — Кого? — Тебя. Джеймса Барнса, лучшего атлета в своей группе. Баки посмотрел в стол в поисках защиты. — У него были густые шоколадные волосы, в которые он постоянно запускал пятерню, вот так, — Мария подняла ладонь и откинула волосы назад, — и улыбался так широко, что все вокруг таяли. В школе он был задирой, а потом направил эту энергию в спорт и стал лучшим в своей дисциплине. У него была такая привычка. Быть лучшим во всем. Ужасно утомляющая. Он был такой, ну… знаешь… идеальный. Мария покивала себе. Баки не отводил глаз от стола, будто пытаясь примерять на себя звание «идеального» и даже не знал, с какой стороны к этому подойти. — Он всегда сначала выпускал воздух через нос, как будто отфыркивался, а потом начинал смеяться. Он… любил вызовы, — перечисляла девушка, — всегда искал контакта с женщинами, потому что любил их. Они любили его в ответ, разумеется. Он часто не знал, куда деть руки, любил крепкие напитки, очень тихо чихал, хорошо шутил. Хорошо танцевал, хорошо чувствовал себя в компании путешественников, потому что сам мечтал путешествовать, но у него все не получалось. Он был очень совестливым, славным и крепким. В армии он всегда пытался угнаться за Капитаном, потому что не привык уступать никому в физической силе. Просто терпеть этого не мог. Хотя он чувствовал, что с ним что-то не так. Глаза Баки становились прозрачными. Он слушал так внимательно, будто все остальное, кроме ее голоса, перестало существовать. Если бы сейчас в кафе вошел вооруженный до зубов Фрэнк Касл и открыл огонь по посетителям, Баки остался бы сидеть на месте, сверля глазами одну точку в столе между ними. — Я знал? — Да. Но ничего не сказал. — Почему? — Потому что шла война. А Стив отправил бы тебя на гражданку. А ты не мог этого позволить. Должен опекать и защищать Роджерса. Его будто ударили по голове. Он был в смятении. Мария уже начала жалеть о том, что открыла рот, но вдруг поняла, что на самом деле, никто, за исключением двоих человек, не смог бы рассказать ему всего этого. В этом мире только она и Стив знали Баки Барнса. И больше никто. И она не была даже уверена, что имела право делать это, но, в конце концов, где-то дома он был Ее Баки, и она достаточно уже отболела за него, чтобы пытаться ему помочь. Они молча шли по тротуару, и Мария считала желтые такси. За несколько веков молчания Баки она насчитала сорок семь желтых машин, которые стояли в ряд в бесконечной очереди. Напоминало одну из вариаций ада. Просто стоишь и ждешь, вечно, и ничего не происходит. — Баки, — позвала она. Из-за капюшона его было трудно разглядеть. Он запоздало промычал. — Я перегнула? — Я просто пытаюсь понять, как ты живешь с этим. — С чем? — изумилась Мария. — Со всем этим знанием. О других людях. У меня впечатление, что ты знаешь все обо всех. Ты говоришь обо всех так, будто они твои близкие друзья. - В его голосе звучал легкий налет испуга. — Это очень легко. Чем больше их — тем меньше меня. Он повернулся. У него в голове, наверно, был установлен датчик, как у птицы, и ему не надо было смотреть вперед, чтобы не врезаться в людей. За его взглядом ничего не последовало. — Я хочу пойти посмотреть на Гудзон. — Нет. — Если не хочешь идти, я пойду одна. — Ты не дойдешь, — негромко сказал он. Мария не расслышала, потому что было шумно, и переспросила. Баки тяжко вздохнул, будто нянчил пятилетнюю племянницу, которая обмазывала ему лицо карамелью и заплетала косички весь день, а он даже не особо любил свою сестру, которая эту племянницу родила. — Ты не дойдешь дотуда. Туда два часа ходу, в другую сторону, а ты уже хромаешь. — Это все из-за кед, — пожаловалась Мария. Только когда Баки указал на усталость, она ощутила, как на самом деле ноют ноги и что левая стопа и впрямь пульсирует от боли. — Подошва плоская, и ноги быстро устают. — Ясно. Полезно. Она поймала себя на том, что солдат и вправду ее нянчит. Теперь вот домой повел. Хромаешь уже, говорит. Ее это разозлило. Всю жизнь она провела с этим клеймом большого ребенка, и никто не воспринимал ее всерьез. И Тони тоже нянчит, защищает от чего-то. Настроение сразу же испортилось. Но сложно быть кем-то еще — особенно здесь — когда ее окружают герои детства. Может, надо просто вести себя более во-взрослому, майки с вырезом носить, или типа того. Как жаль, что Чарли совсем перестал появляться — он был взрослым голосом, занудным, рациональным и серьезным. Он бы знал, что делать, чтобы Марию хотелось не поднимать на плечо, а почтительно уступать ей дорогу. Хотя какой из нее, на хрен, боец.