Впервые

— Если ты умрешь, то кто будет придумывать про меня шутки? — Иван стоял на коленях перед кроватью Гилберта, крепко сжав его руку. Война имела непоправимые последствия. И хотя с тех пор, как она закончилась, прошло уже двадцать лет, она не даст забыть о себе, нанеся удар именно тогда, когда меньше всего ожидаешь. Гилберт перестал существовать как страна, а следовательно, он должен был умереть. Мучительно, отплачивая сполна за тысячелетия жизни. — Ведешь себя как слабак, — усмехнувшись через боль, процедил Пруссия. — Ты всегда был и будешь никчемным мальчишкой. Мне стыдно, что я проиграл тебе. Ведь ты… — Не надо, — довольно громко перебил его Брагинский, крепче сжимая руку. — Мне все равно будет больно. — Ты ведь позаботишься о моем брате? — спустя долгое время тишины прошептал Гилберт. — Он совсем еще наивен, хоть и пытается казаться взрослым. Пообещай мне. Россия не смог ему ответить, поднимая красные от слез глаза на него. И почему он так спокоен? Словно он вовсе не исчезает навсегда, будто завтра он вновь разбудит русского глупой шуткой, или обольет холодной водой. Сердце разрывалось от боли, при мысли, что этого больше не будет. — Ich sehe dich, meine Liebe*, — почти беззвучно, едва шевеля губами, прошептал Гилберт, закрывая глаза. Рука его размякла в руке Брагинского, а сопящее дыхание стихло.

В ту ночь дом России сотрясся в безнадежном крике, полном отчаяния и боли…