Подкидыш

      — Ты не видел жёлтый листочек с нашим новым адресом?       Прошедшая неделя как никогда вымотала Людвига и помогла ему уяснить три простых вещи: этот город — Ад, эта школа — самое ужасное, что было в его жизни, и что он до невозможности ненавидит маленьких итальянцев. За время, что Людвиг провёл в школе, Феличиано если и не пытался больше в открытую приставать со своими разговорами, но все же то и дело доставал Людвига на совместных занятиях. Ко всему этому добавлялось ещё и то, что своё внимание на него обратили и остальные обучающиеся и не очень.       Ступенька противно скрипнула, и Людвиг замер, перекатываясь с пяток на носки и прислушиваясь к звуку. Затем парень пару раз подпрыгнул на лестнице, отчего та ещё больше заскрипела.       — Ты че творишь, дебил?!       Байльшмидт вцепился в поручни и замер, глядя на застывшего внизу в дверях Гилберта. В руках у старшего брата была мокрая тарелка, а на плечо закинуто полотенце, краем которого он вытирал посуду. Людвиг хотел было уже обидеться на своего брата, но потом все же пришёл к выводу, что тот был прав: прыгать на лестнице, когда весишь девяносто килограмм — не самая удачная идея.       Вот и взгляд Гилберта сейчас выражал весь праведный гнев, которым пылал тот. Однако мужчина ещё пару секунд посмотрел на своего младшего брата, тяжело вздохнул и, продолжив вытирать тарелку, скрылся на кухне. Это было плохим знаком, потому что, когда у Гилберта было хорошее настроение, он просто высказывал Людвигу все, что думает о поступках того. Решив не злить брата, Людвиг быстро спустился вниз, подтягивая на ходу пижамные штаны, которые, несмотря на то, что идеально подходили Людвигу по размеру, все же умудрялись спадать, как и все обычные штаны.       — Так ты не видел?       Людвиг опустился на стул за столом и обвёл взглядом кухню в поисках листочка.       — Что? — тарелка со звоном отправилась на полку. Удивительно, как он ещё ничего не разбил.       Парень фыркнул: его брат как всегда пропустил все мимо ушей. Прямо как он пропустил мимо ушей просьбу купить туалетной бумаги и тапочек. Он и представить не мог, какой это будет для Гилберта трагедией.       — Листочек с нашими адресом, — Людвиг потер сонные глаза и широко зевнул. Прошла всего неделя, а заданий у него уже столько, будто он учится полгода. И большая часть из них представляет из себя проекты, за которыми он уже начал засиживаться по ночам допоздна, отчего под глазами появились заметные следы. — Я хотел заказать посылку. Все никак не запомню наш адрес.       Байльшмидт наигранно виновато улыбнулся и развёл руками, мол, все со мной сейчас слишком плохо.       Телевизор беззвучно шипел на заднем плане, диктор в нем смешно шевелил губами, активно маша руками на фоне большой карты. Гилберт всегда смотрел новости без звука. Людвиг не знал почему, но сколько он себя помнил, телевизор всегда работал без звука, когда там шли новости. Любые прочие передачи его брат смотрел хотя и на довольно низкой, но все же громкости. И найти объяснения этому Людвиг не мог. Он уже просто привык к тому, что новости нужно узнавать из газет или интернета. А лучше вообще не узнавать. Тогда и жить легче станет.       — Голова все также болит? — Гилберт проигнорировал вопрос брата о листочке и отправил последнюю тарелку на полку, после чего развернулся и открыл холодильник.       Запахло мятой. Гилберт обожал мяту. И корицу. Где бы Людвиг не услышал эти запахи, в его голове сразу всплывал образ Гилберта. Возможно поэтому в садике он отказывался от булочек с корицей — он думал, что это родственники его брата. Он не знал, с каким запахом он ассоциируется у Берти и всегда хотел это у него узнать. Но никогда не было толком времени, чтобы спросить.       Гилберт резко щелкнул пальцами у него перед носом, возвращая к реальности, и сунул в руки чашку с чем-то горячим. Людвиг опустил взгляд и тяжело вздохнул. Опять этот зелёный чай, который его брат в последнее время стал слишком много пить. А вместе с ним страдал и Людвиг. Не то чтобы он не любил чай, однако кофе был ему больше по душе.       — Кофе получишь, когда голова перестанет болеть.       Гилберт сел на стул напротив Людвига и с грохотом положил перед собой толстую тетрадь с прикреплённой к ней ручкой. Гилберт всю сознательную жизнь Людвига вёл дневник, и парень мог поклясться, что подобных тетрадей у его старшего брата было уж точно побольше сотни. Но как бы Людвигу не хотелось узнать, что там написано, Гилберт никогда никого не подпускал к своим записям.       Ещё раз вздохнув от собственных мыслей, Людвиг принялся за чай, который приятным теплом отдавался во всем теле.       — Ты не будешь? — Людвиг кивнул в сторону чайника на плите, и Гилберт проследил за его взглядом и слабо улыбнулся, покусывая кончик ручки.       — Нет, я уже поел. — Старший открыл блокнот и сделал какую-то запись, а затем поднял на Людвига взгляд своих испытывающих светло-голубых глаз. — Вернёмся к нашим проблемам… Я ночью проходил мимо твоей комнаты и у тебя горел свет. Боль мешает спать?       Людвиг тихо рассмеялся.       — Эта боль называется школой. — Парень поставил чашку и, встав, достал с верхней полки шоколадное печенье.       Нет, отчасти Гилберт был прав. Головная боль, мучившая Людвига уже более полугода никак не хотела проходить, а врачи, которых Людвиг посетил в огромном количестве, ничем не могли помочь. По правде сказать, в Нью-Йорке Людвиг практически жил в больницах, перемещаясь от одного специалиста к другому и удивляясь, откуда у его брата столько денег на обследования, так как все это было не дёшево. Но, увы, врачи лишь разводили руками, так как все показатели Людвига были в норме. Разве что температура тела чуть выше, чем должна быть, но на общем состоянии подростка она никак не сказывалась, что вызывало ещё больше удивления у работников умственного труда, кои безуспешно пытались разгадать загадку своего пациента.       Неудачно поставленная со звоном на стол миска болезненным эхом отозвалась внутри черепа Людвига, казалось, резонируя от костей и только усиливаясь в замкнутом пространстве, как взрыв в тоннеле или пещере. Байльшмидт поморщился, рука непроизвольно припала к виску. Перед глазами заплясали яркие огоньки, посылая сквозь мозг парня болезненные импульсы. В ушах стоял противный писк, как от неисправной микроволновки, а где-то на улице залаяла соседская собака.       Мягкая рука осторожно опустилась на голову, а губы поцеловали парня в макушку. Боль отступила так же внезапно, как и пришла, и Людвиг наконец смог разлепить слезившиеся от опять подскочившей температуры глаза. Гилберт стоял рядом, нежно гладя его по волосам и шепча что-то успокаивающее. Байльшмидт поднял голову и посмотрел на брата.       — Пей чай. Станет легче, — на губах Гилберта была его вечная улыбка, по которой трудно было понять, серьёзен он или просто издевается. Но Людвигу было прекрасно известно, что почти всегда его брат относился к первому варианту.       И ещё Людвиг знал, что не прав. Как бы он не воротил нос от этого чая, а боль от него действительно становилась слабее. Как будто Гилберт точно знал, что ему поможет.       А ещё в этом чае была любимая Гилбертом мята.       Старший брат ещё раз поцеловал его в макушку и направился в гостиную. Печенье рассыпалось на языке приятным песком, а дневник брата, который тот оставил раскрытым, лежал в заманчивой досягаемости его руки. Людвиг обернулся, чтобы удостовериться, что его брата нет поблизости, и чуть привстал, потянувшись к ярко синей тетради.       — Точно, я же забыл самое главное! — послышались торопливые шаркающие шаги, которые порой проявлялись у Гилберта после проживания в их доме черного кота, которого старший брат предпочитал в темноте пинать, чем наступать на него.       Людвиг в мгновение вернулся на своё место, с самым невинным видом попивая чай и закусывая его печеньем. Гилберт неспешно прошёл мимо него и взял со стола дневник с ручкой. Гилберт замер, вчитываясь в только сделанную самим собой надпись, и нахмурил брови, отчего на его лбу появились морщинки, от которых старший брат Людвига всегда выглядел старше.       Резко захлопнув тетрадь, Гилберт направился в свою комнату, отсыпаться после ночной смены в больнице, что он всегда делал с превеликим удовольствием. Почему-то вытянуть Гилберта куда-то днём было для Людвига задачей более сложной, чем заставить Феличиано замолчать. Нет, порой Гилберт соглашался, когда у него было особенно хорошее настроение, но обычно Гилберт предпочитал гулять в такие дни, когда выходить на улицу не хотелось уже Людвигу. Гилберт любил дожди, облака и снегопад. Конечно, глядя на старшего брата Людвига можно было легко понять, почему он предпочитал не вылазить на солнце, потому как с такой кожей все, что можно получить от хорошей погоды, это ожог. Всего тела. Поэтому годам к десяти Людвиг перестал предпринимать безуспешные попытки и начал развлекать себя книгами, играми, мозговысасывающими программами по телевизору и более образовательными научными программами. В любом случае друзей, с которыми можно было бы гулять в хорошую погоду, у него не было, а сходить куда-нибудь с братом можно и в дождь.       Чай приятно ударил в нос своим ароматом. Внезапно Людвигу пришла одна идея, которую он тут же начал отгонять от себя. Это было слишком глупо для его возраста. В конце концов он уже не мальчик, чтобы спрашивать такие вещи. Однако он все же хотел это сделать и очень давно.       — Берти, — позвал брата Людвиг и обернулся к застывшему в дверях с заинтересованным выражением лица Гилберту. Байльшмидт проглотил подступивший к горлу ком неуверенности, так как его вопрос скорее подходил четырёхлетнему ребёнку, чем ему. Но все же Людвиг набрался сил спросить: — А чем… А чем я для тебя пахну?       Людвиг тут же почувствовал, как к щекам прилила кровь, хотя сам не понял почему, и опустил голову, исподлобья наблюдая за старшим братом. На лице Гилберта было выражение лица, объяснения которую у Людвига не было. В глазах старшего брата плясали странные огоньки, а сквозь обычно голубую радужку проступили сосуды, придавая глазам Гилберта красноватый оттенок. Хотя, возможно, это все освещение и Людвигу кажется. На губах была немного насмешливая ухмылка, которая в то же время оставалась по-отечески снисходительной.       Тишина затянулась на непозволительные двадцать секунд, в течение которых Людвиг уже сто раз успел проклясть себя за то, что не сдержал язык за зубами и выставил себя идиотом перед братом, а затем с неизменившейся улыбкой Гилберт ответил:       — Железом.       Людвиг вскинул на брата удивленный взгляд, а тот уже скрылся на лестнице, напевая себе под нос незамысловатую мелодию.       Лучшим способом проветрить голову от посторонних мыслей и позволить себе нормально думать Людвиг всегда считал прогулки на свежем воздухе. А посему, услышав раздающийся из комнаты брата храп, Людвиг не прикинул воспользоваться возможностью предаваться одиночеству на улицах этого городишки. Тем более он идеально к этому располагал.       Посуда была быстро вымыта и отправлена на полку, в комнату ему удалось проскользнуть практически бесшумно, — если бы половицы не заскрипели именно рядом с комнатой Гилберта, то было бы вообще идеально, — а одежда услужливо уже ждала его на стуле, где он ее в предыдущий день и оставил.       Надо сказать, что в центре города окружающая Людвига действительность не была настолько тошнотворно яркой, как в районе, где находился их дом, и не так давила на парня. По крайне мере здесь ему не хотелось биться головой об стену в осознании своей неидеальности перед сыном соседки, которому всего пять, а он уже знает пять языков. Видимо по языку в год учил.       Парк был по обыкновению пуст, так как все жители еще либо спали, либо заканчивали работу. Владельцы кафе начинали открываться свои заведения, которых было в городе немного. А немногочисленные проезжающие машины выдыхали пары едкого газа прямо на проходящих по улице людей.       Маленькие магазинчики приветливо махали ему объятиями развешанных везде американских флагов, которые, по-видимому, должны были символизировать патриотизм местного населения и его готовность отдать жизнь за отечество. На такое поведение Людвиг лишь фыркал и закатывал глаза, так как большинство стягов были порваны, на одних красовались ужасного розового цвета заплатки, а на других же виднелись следы то ли грязи, то ли масла, то ли ещё чего, в чем Людвиг не хотел разбираться. Он уже был сыт по горло местной патриотической ячейкой, которая застряла в годах пятидесятых и пару раз уже выталкивала его из магазинов с громкими криками «Проваливай, капустник!». Или что-то в этом роде. Запоминать все их выпады Людвиг не стал. Хотя после последнего раза пара магазинов оказалась закрыта, а их хозяев нигде не наблюдалось.       Людвиг остановился напротив одного из таких магазинов, внимательно разглядывая витрину. В последнее время он заметил, что у него начало садиться зрение, поэтому пришлось прищуриваться, чтобы разглядеть мелкие надписи на стекле.       — Опять ты!       Из дверей вылетела необъятных размеров женщина с фиолетовыми сальными волосами, собранными в два высоких хвостика и перевязанными ярко красными лентами, и Людвиг отпрыгнул от неё на пару метров, памятуя о том, что данная особа составляла с хозяином магазина очередную ячейку общества. Движения женщины и то, с какой резвостью она перемещалась по направлению в Байльшмидту, вызвали у него в голове только одну мысль.       «Интересно, если ее проткнуть, она лопнет, как шарик?» — подумал он и еле заметно улыбнулся губами.       Однако от женщины это не укрылось, ее лицо перекосила гримаса, которая в тёмном переулке вполне могла бы вызвать у человека заикание.       — Ещё и лыбится, — рявкнула она на Людвига. — Постыдился бы! Порядочные люди работают и деньги зарабатывают, а такие нахлебники, как ты, пользуются нашими налогами и живут, ничего не делая! В моей молодости с такими быстро разбирались и не спрашивали ни у кого и ничего! Ты…       Байльшмидт перестал воспринимать поток этого бреда, так как что-то подсказывало Людвигу, что мужа этой женщины подозрительно нет рядом, поэтому он решил прояснить для себя этот момент.       — А… Почему не видно мистера Стюарта? Он заболел? — Людвиг нацепил на лицо самую доброжелательную улыбку, какую только мог сейчас сделать. Брат всегда говорил ему улыбаться. Людей это больше всего раздражало. Улыбаться, даже когда тебе неприятно, даже когда тебе хочется выть от боли и даже когда ты хочешь убить человека.       Вот и на миссис Стюарт улыбка Людвига произвела эффект ведра холодной воды. Женщина прервала свою тираду, ее лицо покраснело, а сама она тяжело задышала. Людвиг списал это все на лишний вес и холестерин, что вполне могло быть реальностью, учитывая комплекцию этой дамы. Неоново-розовые губы женщины поджались.       — Нет мистера Стюарта. Помер он. Убили кровинушку мою.       С такой же лёгкостью и грацией она развернулась и удалилась в магазин, громко хлопнув дверью, отчего стекла ближайших витрин задребезжали, а в некоторых местах отвалилась побелка и цветочный горшок с искусственными цветами. Людвиг мог поклясться, что перед тем, как дверь закрылась, он слышал всхлипы.       Ещё одной вещью, которую Людвиг понял за прошедшее время, что он жил здесь, было то, что люди в этом городе мрут порой как мухи. Из этого для любознательного и делающего логичные выводы Байльшмидта следовал закономерный вопрос: почему тогда население столь маленького города остается практически постоянным? Ведь если люди исчезают, то они должны откуда-то и прибывать. И Людвиг мог с трудом себе представить кого-нибудь, кто приехал бы сюда по доброй воле. Кроме них с братом.       Впрочем, этим мысли обычно всегда быстро уходили из его головы, так как он находил для себя более важные дела, чем статистика местных смертей.       Запах свежей выпечки заставил Людвига забыть обо всем на свете. Маленькая пекарня на углу привлекла к себе внимание парня с самого первого дня его появления в этом городе. Однако сейчас, к его громаднейшему сожалению, она была ещё закрыта и обещала открыть свои двери для посетителей не раньше чем через два часа. Что делать в это время Людвиг совершенно не представлял, так как в этом городе и так мало было интересных мест, так ещё и гулять он по своей наивности вышел в восемь утра в выходной, когда большая часть местных жителей ещё счастливо плющила своё личико об подушку.       Вероятно, Людвиг пошел бы дальше бродить по городу, если бы его внимание не привлекла весьма выдающаяся из общего стиля витрина. Украшенная странными рисунками и какими-то оккультными символами, значение которых Людвигу было неизвестно, но о которых он знал из программ по телевидению, витрина этого заведения сразу же привлекла к себе внимание Байльшмидта. Даже сам дом, которому принадлежала эта витрина, казалось, выбивалась из ряда ярких, тошнотворно идеальных домов. На стенах дома местами появился мох, стекла на втором этаже были выбиты, а оконные проемы забиты фанерой. При ближайшем рассмотрении витрины оказалось, что и она вся разбитая, а рисунки просто скрывают все эти дефекты. От дома шёл какой-то неприятный холод, хотя на улице было довольно-таки тепло, и Людвиг поежился, но приблизился к витрине в надежде рассмотреть внутреннее убранство лавки.       — Интересуетесь магией, молодой человек?       Байльшмидт подпрыгнул на месте от неожиданности, так как за рассмотрением стекла, он не увидел курящего в дверях человека. Судя по всему владельца данного заведения. Это был невысокий (по крайней мере значительно ниже Людвига) светловолосый молодой мужчина. Людвигу казалось, что он должен быть где-то одного возраста с Гилбертом. Лет двадцать пять. Возможно чуть больше. Он сутулился, что делало его ещё ниже. Движения были резкими и дрожащими, когда он стряхивал пепел с сигареты. На нем был молочно-кофейный жилет и в тон ему штаны в полосочку. Ярко-красный галстук был развязан и беспомощно свисал с шеи. От взгляда этого человека становилось не по себе, и Людвиг пришёл к выводу, что тот идеально подходит на роль хозяина дома.       — Нет, я просто любовался витриной.       Ярко-зеленые глаза впились в Байльшмидта пронзительным взглядом, а потому парень поспешил завести руки за спину и сцепить их в замок. Он никогда не был суеверным и не особо верил во всю эту магическую фигню, однако от человека, что стоял перед ним, веяло чем-то нехорошим, чем-то незнакомым Людвигу. И пахло от него сырой землёй. Как на кладбище после дождя.       Мужчина усмехнулся и, бросив сигарету на ступеньку, потушил ее носком ботинка.       — Заходите, Людвиг. Не стесняйтесь.       Прежде чем Байльшмидт успел удивиться тому, что незнакомец знает его имя, тот скрылся в темноте коридора, а ноги сами потащили Людвига вслед за ним, в неизвестность пугающего его дома. Коридор был длинным и уходил в темноту. Казалось, что дом внутри гораздо больше, чем снаружи, потому что Людвиг, всегда отличающийся склонностью к вычислениям, мог с уверенностью сказать, что такого длинного коридора тут быть не могло. Под ногами был видавший уже многое потертый ковёр. В некоторых местах на нем были… выжжены дыры? Да, это определённо так и было. Около входа стоял небольшой столик с цветочной вазой на нем. Цветы в вазе уже давно увяли и теперь уныло свисали из своего последнего пристанища, разнося с собой не самый приятный запах, который вызывал у Людвига позывы в горле. Освещение тоже оставляло желать лучшего, потому что пару раз парень споткнулся о вышеупомянутый ковёр (или даже скорее коврик) и пробирался вслед за владельцем дома на ощупь, боясь задеть что-нибудь. Наконец появились проблески света, и Людвиг заметил дверной проем в стене слева, куда тут же мелькнула принадлежащая мужчине тень. Вслед за незнакомцем направился и Байльшмидт.       Людвиг с детства запомнил, что с незнакомыми людьми нельзя никуда ходить и уж тем более нельзя заходить к ним в дом. Однако в этот раз что-то пошло не так. Байльшмидт не знал, было ли это его любопытством или простой глупостью. А может тут было замешано что-то ещё, однако этот вариант казался парню слишком невероятным, а посему он довольно быстро от него отказался. «Магазин магических услуг и принадлежностей сэра Артура Керкленда» — гласила темно-фиолетовая надпись на стекле, так что Людвиг сделал вполне закономерный вывод о том, что человек перед ним и есть сэр Артур Керкленд. Потому как других людей в доме не наблюдалось.       — Присаживайтесь, — Керкленд жестом указал Людвигу на стул рядом с круглым столом, а сам сел на противоположной стороне, открыв перед собой огромную книгу.       У Людвига появилось то забытое уже ощущение, что он у врача. Мрачная обстановка, давящая атмосфера, вызывающая у Людвига отнюдь не мысли о пони, радуге и цветочках. Парню было неприятно здесь находиться, однако он сел на указанный ему стул и стал выжидательно смотреть на Артура.       Внезапно Людвиг повёл носом, ощутив знакомый еле уловимый аромат чая.       — Вы пили зелёный чай с мятой? — выпалил Людвиг.       Керкленд медленно перевернул страницу и смерил Байльшмидт взглядом, в котором смешались удивление, недоверие и оценивание сидящего напротив него человека, хотя выражение его лица никак не выдало его чувств. Если они у него были.       — Да. Часа два назад, — согласно кивнул Артур и с безразличным выражением лица продолжил листать книгу.       Комната, в которой они находились, была заставлена всевозможными шкафами, стеллажами, корзинами с непонятными мягкими игрушками. «Господи, зачем ему игрушки?» — мелькнуло в голове у Людвига. Сидящие на стеллажах куклы своими мертвыми стеклянными глазами вызывали у Людвига приступы тошноты. Байльшмидт всегда производил впечатление сильного и бесстрашного человека, но эти маленькие недвигающиеся глазки заставляли некоторые части тела Людвига сжиматься от страха, вызывая непроходимость кишечника, и парня начинало трясти изнутри. Как Гилберт не пытался, этот страх детства победить не удалось. Книги, которых здесь было несчетное количество, по большей части были покрыты плотным слоем пыли и чего-то отдаленно напоминающего Людвигу запах плесени. Их явно не открывали уже не один десяток лет, и юноша не представлял, зачем их тогда все ещё держат в доме. В комнате пахло пряностями, острыми, какие бывают в индийских ресторанах или на некоторых рынках. Правда потому, что парень не мог найти источник запаха, он решил, что ему просто кажется.       В комнате нарастало непонятное Байльшмидту напряжение. Температура, кажется понизилась на пару градусов, так как по коже парня пробежали мурашки, а на окнах появился тонкий еле заметный слой инея. Зазвонил колокольчик, эхом отразившись в голове Людвига, и у него появилось чувство, будто кто-то стоит у него за спиной, будто кто-то за ним наблюдает. И ощущения были точно такие же, какие у парня вызывал взгляд Артура. Будто бы он стоял у него за спиной. Хотя Байльшмидт точно видел Керкленда перед собой. Но на всякий случай Людвиг оглянулся.       — Расслабьтесь. В конце концов я не проктолог. Меня бояться не стоит.       Если это была шутка, то она очень неудачная.       Людвиг тяжело сглотнул и повернулся к Керкленду. Артур наконец закрыл книгу, закинул ногу на ногу и, сцепив руки в замок вокруг колена, внимательно посмотрел на Людвига.       — А что… А что случилось с мистером Стюартом? — неуверенно поинтересовался Людвиг, сложив на груди руки и стараясь смотреть куда угодно, но только не на лицо Керкленда.       Артур смерил юношу немного удивленным взглядом, а потом как-то лениво протянул:       — Да, ерунда, — Артур махнул рукой и посмотрел на расположенное справа от него грязное, засаленное окно, сквозь которое с трудом можно было хоть что-то разглядеть. — Подкараулили в переулке и отрезали голову. Страшная смерть. Слышал, резали тупой пилой.       Байльшмидта от слов Артура и от того, как тот просто все это говорил, передернуло, и парень вжался в спинку заскрипевшего под ним стула так, как будто это могло его в случае чего спасти. В этот момент Керкленд напоминал Людвигу как-то психопата, который говорит о столь ужасной смерти человека с таким легкомысленным тоном, будто это какой-то ежедневный поход в магазин.       — Не надо от меня закрываться. Все равно это не действует, — презрительно фыркнул Керкланд. — Ладно. Я пригласил вас к себе не по этой причине… Над вами витает смерть.       Байльшмидт скептически приподнял бровь, так как он уже тысячу раз слышал это всевозможных гадалок, экстрасенсов, цыганок, и все они предрекали ему смерть через два года, однако эти два года растянулись уже почти на десять лет.       От Керкленда скептический настрой Людвига не укрылся, и мужчина как-то немного разочаровано вздохнул.       — Вы мне не верите… Что ж…       Артур закрыл глаза и начал мычать. Как делают при медитации. Теперь у Людвига была хотя бы возможность ещё больше испугаться окружающей его обстановке, так как, повернув голову, парень лицом к лицу столкнулся с одной из привязанных к потолку кукол. Половины волос у игрушки уже не было, один глаз был выбит и свисал на ниточке из «глазницы», так что с лёгкостью можно было рассмотреть пустоту внутри головы.       «Такая же пустая, как моя жизнь…»       — А что если я скажу вам, что вы всю жизнь живете с братом, который вас и воспитал? — Артур открыл глаза.       — Я отвечу, что это и так уже многим известно в этом городе, так что вы меня не удивили, — тут же безапелляционно ответил Людвига, просто пожав плечами.       Действительно, за время, что Людвиг с братом уже жили здесь, многие жители близлежащих домов какими-то неведомыми путями узнали краткую историю жизни Гилберта и его брата, так что это теперь было известно если не каждому второму, то каждому третьему.       — Вы часто переезжали.       — Это вполне логично, раз мой брат работает в больнице. Его часто переводили. — Хотя в этом Людвиг и не был до конца уверен, но считал, что сейчас это сойдёт и за правду.       — У вас мало друзей.       — С такими переездами их и так не будет.       — Ладно. — Губы Артура поджались, а сам мужчина нервно дёрнулся. — Ваших родителей убили.       На лице Людвига появилась та самая улыбка, которая обычно адресовалась всем тем недо-магам, что пытались убедить Людвига в истинности своих сил.       — Увы, нет. Моя мать умерла при родах, а ответ погиб в аварии, когда мне было пять. Я его практически не помню, — Людвиг даже не верил, что Кёркленд так быстро сдался. Обычно все эти экстрасенсы держатся гораздо дольше.       Однако взгляд Керкленда говорил об обратном. Равно как и Людвиг Артур чувствовал свою победу, но не спешил ею хвалиться перед Байльшмидтом. В конце концов нельзя выкладывать сразу все карты на стол, а то потом и крыть останется нечем.       — Это вам брат так сказал? — мягко протянул Артур, наливая себе чай из маленького чайничка на столе. Людвиг даже не заметил раньше этого чайника и этой чашки и мог поклясться, что их там до этого не было.       Пару раз для уверенности моргнув Людвиг убедился, что чайник и впрямь на столе, а Артур уже мирно потягивает чай из аккуратной фарфоровой чашечки.       Людвиг медленно кивнул в ответ на вопрос Артура и сузил глаза, пытаясь прочитать мысли Керкленда. Это было игра в гляделки, в которой победитель все равно ничего не получал. Артур просто чувствовал, что он знает о Людвига все. А Людвиг считал, что Керкленд очередной шарлатан. Пронзительные зеленые глаза Артура будто бы разрывали грудь Людвига, вытаскивали оттуда душу и выворачивали наизнанку, демонстрируя всему свету грязное белье жизни Байльшмидта. И пусть даже Людвиг был уверен, что Артур ничего этого не может сделать, взгляд Артура ему не нравился. Этот взгляд подавлял человека, и если Керкленд и не был экстрасенсом, магом или кем-то ещё, то он точно был хорошим психологом, знающим своё дело. Взгляд этих болотных глаз будто бы затягивал Людвига в свою трясину. От его взгляда хотелось спрятаться, но Людвиг не собирался этого делать. Он не настолько слаб.       Они буравили друг друга, пока наконец Артур не выдержал первым:       — Над вами и правда ходит смерть. Я не знаю когда, но она совсем рядом. И мне это не нравится.       Если Феличиано просто раздражал своим присутствием и поведением, то Керкленд давил на Людвига своей аурой.       Ещё раз обведя помещение взглядом и поняв, что находиться тут дольше он не может, Байльшмидт быстро поднялся на ноги и направился к выходу, крикнув, что с него уже достаточно всего этого дерьма и экстрасенсов. Артур не двинулся с места наблюдая за удаляющейся широкой спиной Людвига.       — Кошмары стали только хуже?       Байльшмидт резко замер. Его спина выдавала его напряжение, а руки были сжаты в кулаки. Парень очень медленно, чтобы не наткнуться на очередной предмет декора Керкленда, обернулся и посмотрел на Артура. В глазах Людвига читалось неподдельное удивление и… страх?       — Кто вам сказал о кошмарах? — Людвиг сглотнул подступивший к горлу ком, чувствуя, как в груди неприятно засосало.       Ведь он не сказал о кошмарах даже брату.       Все в Артуре Керкленде пугало Людвига. Атмосфера, складывающаяся вокруг этого мужчины, отталкивала от себя своей мрачностью, тяжестью и удушающим жаром. Сердце Людвига бешено колотилось, грозя в любой момент выбить рёбра и вылететь из грудины, а щеки запылали. По телу пробежал озноб, потому как в комнате было слишком холодно из-за открытого окна (Людвиг мог поклясться, что оно было все время закрыто). Байльшмидт сам не понимал, как он все ещё стоял на ногах, вцепившись в дверной косяк и наблюдая за тем, как Артур медленно встаёт и направляется к одному из шкафов.       — Мне никто не говорил. Я просто это знаю. Хотя я чувствую, что вы не собираетесь мне верить. — В голосе Артуа проскользнули нотки обиды и… раздражения. — Но разрешите преподнести вам подарок, — Керкленд открыл стоящую на полке шкатулку и что-то достал из неё.       Когда мужчина повернулся к нему, Людвиг напрягся, готовясь ко всему, что угодно. Но он не ожидал увидеть в руках Керкленда безобидный ловец снов, какие очень любили девочки в его школе. Они настолько верили во все, что о них писали, что скупали эти ловцы магазинами.       Подойдя, Артур взял свободную руку Людвига и вложил в неё свой подарок.       — Надеюсь, он поможет вам. А то у вас совсем неважный вид, — на последних словах Керкленда поморщился и, обойдя Людвига сбоку направился к выходу.       Байльшмидт не двигался, с удивлением глядя на вещицу в своей руке и не понимая, как она может ему помочь. Артур был прав, Людвиг не собирается ему верить. К тому же, Керкленд сам выдал себя фразой, о внешнем виде парня. По его уставшему лицу и кругам под глазами не трудно было предположить, что виной всему кошмары. По крайней мере Людвиг себя так успокаивал и пытался внушить себе, что своей реакцией он лишь подыграл этому очередному шарлатану, мечтающему вытянуть с него деньги. Да, все правильно.       Щелкнула входная дверь, и Людвиг поспешил ретироваться, сунув ловец в один из карманов куртки. Он может выкинуть его потом где-нибудь или отдать кому-нибудь в школе. Тут точно должны были увлекаться подобными вещами больше, чем в Нью-Йорке.       Около самого выхода Артур остановил его за руку. Людвиг, до этого смотревший исключительно себе под ноги, поднял на него вопросительный взгляд и осторожным движением отцепил от себя руку Керкленда. Лицо того исказила надменная усмешка от действия парня, и он облокотился об косяк, сложив на груди руки.       — Зря вы так. Понадобится помощь — вы знаете, где меня искать, — практически нараспев протянул Керкленд, сверля Байльшмидта своими сочными луговыми глазами, который ещё буквально пять минут назад в темноте дома напоминали юноше болото.       Людвиг угрюмо уставился на Артура, буркнув что-то вроде «спасибо», быстрыми и широкими шагами пересёк лестницу и направился в сторону парка, где уже начали появляться первые люди.       Керкленд пристальными взглядом смотрел на удаляющеюся от него спину Людвига, как вдруг почувствовал на себе чей-то тяжёлый и не менее пристальный взгляд. Мужчина заозирался в поисках источника неприятных ощущений. Вокруг не было ни души, так что Артур даже поначалу удивился и решил скинуть все на опять играющих с ним духов, как вдруг заметил в тени одного из домов на противоположной стороне улицы фигуру в капюшоне, неотрывно смотрящую на него. Лица человека было не видно, но Керкленд ясно разглядел, как сверкнули красным в черноте капюшона голубые глаза.       Громко рассмеявшись, Артур шаркнул ногой, вернув на место сдвинутый коврик с выцветшей надписью «Добро пожаловать». Отвернувшись, он достал из висящей на стене у входа неприметной коробочки какой-то порошок и бросил его себе через левое плечо, после чего вернулся к себе в дом, не забыв при этом громко хлопнуть дверью.       А стоящий на противоположной стороне дороги Гилберт точно также сплюнул на асфальт через левое плечо и мысленно поставил себе заметку не подпускать Людвига к этому дому.