Ты должен мне, Джим

Освальд ждал его. С того самого момента, как скинул Фиш с крыши и взобрался на трон, получив всё, о чём так долго мог лишь мечтать. Всё, кроме… – К вам Джеймс Гордон, – говорит ему на ухо личный дворецкий, пока Бутч и Фернандо осмысляют ситуацию с Огденом Баркером. Освальд рад и совершенно не пытается этого скрыть. – О, чудесно, – он искренне улыбается и взволнованно поднимается со своего места. – Джим, заходи! Медленно проходя в кабинет, Гордон настороженно осматривается, задерживаясь взглядом на присутствующих и совсем нет – на Освальде. Но это не трогает Освальда – он видит в глазах Джима тень удивления, и это радует его ещё больше. Смотри же, Джим, чего я добился. Освальд знает, что у Гордона сейчас не лучшие дни: после заварушки с Фальконе комиссар Лоуб разжаловал Джима до патрульного, а затем и вовсе уволил. Доктор Томпкинс была не в восторге от упрямства Джима и его желания служить этому прогнившему городу, а потому они разъехались. Насколько Освальд знал, – а о Джиме он всегда знал достаточно – эти двое не расстались окончательно, но решили друг от друга отдохнуть. И это Освальду сейчас на руку. – Старый добрый друг, – говорит Освальд, пожимая ладонь Гордона и лучась удовольствием в противовес самому Джиму, который сам словно не верит в то, что пришёл к нему. – Надо поговорить, – коротко отвечает Джим, не размениваясь на приветствия и едва уловимо кивая в сторону остальных. Освальд на мгновение застывает, приоткрывая рот и глупо моргая. Думает о перспективе остаться с Джимом наедине и гонит от себя эти мысли, которые уж точно не помогут сосредоточиться на предстоящем разговоре. К тому же, речь он заготовил задолго до прихода Гордона, и в его интересах, чтобы всё прошло так, как надо. – Оставьте нас, – заставляет себя собраться Освальд, отсылая ненужных свидетелей. Кошка не трогается с места, пока Бутч и Фернандо уходят. Что ж, она не проблема, только лишнее напоминание о том, что стоит держать себя в руках. Джим перебрасывается с ней парой фраз и садится за стол по примеру Освальда. Гордон не смотрит на него, когда говорит, что ему нужна услуга, и это хорошо – так он не заметит побелевших пальцев, которыми Освальд уцепился за подлокотники своего кресла-трона. Вот они и подходят к самому главному. Освальд проигрывал этот момент в голове не один раз, но внутри всё равно словно тугой узел сжимается. Впрочем, это не мешает ему нацепить на лицо маску вежливого удивления, когда он слышит слова Джима о долге. Освальд даже ведёт, казалось бы, непринуждённую беседу о дружбе, специально упоминает Ли, отмечая мысленно, что Джим от этого не в восторге. – Итак, ты поможешь мне или нет? – даже прося, Гордон выглядит так, словно это его умоляют о просьбе. – Расслабься, я ведь уже пообещал, – улыбаясь так, что сводит скулы, говорит Освальд. Джим ещё секунду смотрит на него недоверчиво, но потом резко встаёт, собираясь уходить. Не так быстро, Джим, не так быстро… – Он такой грубиян, правда? – в притворном возмущении жалуется Освальд, глядя на Кошку и не переставая улыбаться, тут же переводит взгляд на Джима. – А где «спасибо»? Видя, что Джим на этот цирк не реагирует и продолжает двигаться в сторону выхода, Освальд вскакивает, оглушительно ударяя ладонью по столу. – К слову! – Кошка спрыгивает со своего места, глядя на Освальда с опаской, а Джим медленно разворачивается, понимая, видимо, что просто так ему не уйти. – Ты можешь оказать мне ответную услугу. Освальд придерживается пальцами за край стола, чувствуя, как учащается пульс. Нужно следить за лицом, и Освальд следит – улыбается, словно у него сегодня День рождения, и надеется, что губы не дрожат. – Я знаю, что тебе не нравится быть в долгу, – продолжает он, но Джим молчит, и Освальд говорит дальше, тщательно подбирая слова. – Есть кое-что, что ты мог бы для меня сделать. Джим прищуривается и подходит к нему вновь, практически вплотную, глядя сверху вниз так, будто бы увидел раздавленного таракана. Освальд терпит и ждёт. – Чего ты хочешь? Бинго. Лучшего вопроса в подобной ситуации и представить нельзя. – Тебя, – выдыхает Освальд негромко, радуясь, что голос его не подвёл. Глаза Джима расширяются в удивлении. Он смотрит на него, точно ожидая, что Освальд сейчас рассмеётся и скажет, что это была неудачная шутка. Но Освальд серьёзен и ожидает ответа. – В смысле? – всё же переспрашивает Джим, не иначе надеясь на то, что понял неверно. – Ты загадка для Готэма, Джим Гордон, – произносит Освальд медленно, будто его размеренная речь способна укротить ярость, вспыхнувшую в глазах напротив. Боже, он же сейчас его ударит. Но Освальд заставляет себя не отдёрнуться и продолжить: – Я не люблю загадки. Ты знаешь, что может сказать о человеке больше всего? Его тело – оно не врёт. Одна ночь с тобой, Джим, вот моё условие. Голос его твёрд, он не отводит взгляда, но внутри у него всё сжимается от страха. Освальд знает, что Джим ни за что не согласится. Не сразу. Но всё равно нервно ожидает ответа. – Хочешь, чтобы я с тобой переспал? – в неверии приподнимает брови Джим, и ярость уступает место отвращению. И это гораздо больнее, чем если бы Джим просто его ударил. Что ж, по крайней мере, он хотя бы не рассмеялся ему в лицо. – Ты как всегда прямолинеен, мой старый друг, – онемевшими губами произносит Освальд, глядя только на Джима и забывая о том, что они тут не одни. Джим молчит слишком долго, и, когда он отвечает, Освальд готов уже ко всему. – Мой ответ нет, – чётко и твёрдо. – Удачи во всех начинаниях. Джим разворачивается и уходит, напоследок бросив: – Веди себя хорошо, Селина. – Уже, – откликается Кошка, пожимая плечами, а Освальд смотрит на его удаляющуюся спину и чувствует себя хуже, чем когда-то в выпускном классе на футбольном поле. – Не отказывайся сразу, Джим, – кричит он ему вслед просто для того, чтоб последнее слово не оставалось за Гордоном. – Подумай хорошенько. Хлопает дверь. Освальд шумно выдыхает, зажмурившись, и опускается на стул, пережидая, когда ноги перестанут предательски дрожать. Сейчас Джим злится. Освальд знает, но вскоре его злость и возмущение пройдут, уступив место холодному расчёту, и тогда Джим вернётся. Освальд будет ждать его. А сейчас ему срочно нужно выпить. – Вот это да! – присвистывает Кошка, видимо, приходя в себя от услышанного. – Заткнись, – бросает Освальд, всё ещё на непослушных ногах проковыляв к бару. Боже, он сказал это. Сказал это Джеймсу Гордону и до сих пор жив. Початая бутылка вина неизвестного года оценивается Освальдом как приемлемая, и он делает большой глоток прямо из горла. – Гордон – личная игрушка нового короля Готэма, – Кошка делает пасс рукой, словно проводит по вывеске раскрытой ладонью. – Читайте во всех газетах! Хороший план для мести, – кивает она уже серьёзней, пока Освальд делает второй судорожный глоток, чувствуя приятное тепло, разливающееся по всему телу. – Вот только моралист вроде Гордона никогда на такое не пойдёт. – У него нет выбора, – неохотно отвечает Освальд, примеряясь к бутылке вновь. Сейчас ему станет легче. – То, что ему нужно, могу дать только я. Уж поверь мне, он вернётся. Новым глотком Освальд пытается заглушить сомнения в правильности своего решения. Джим достаточно ему задолжал для того, чтоб он был снисходительным. Ему тоже хочется получить желаемое, в конце концов, он тоже просто человек. – А ты всё продумал, – хмыкает Кошка, и Освальд предпочитает закрыть глаза на столь панибратское отношение. – Сломить самого Джима Гордона. Я бы подняла за тебя бокал, если бы он у меня был, – она неодобрительно косится на Освальда, который хлещет вино прямо из горла. – Могу предложить кошачьи консервы, – всё же язвит он в ответ, наконец-то расслабляясь и отмечая, что руки уже почти не дрожат. – Невероятный план, – повторяет задумчиво Кошка, а затем окидывает его цепким взглядом. – Вот только это ведь не просто хитроумный план по унижению Гордона, верно? Ты и вправду хочешь, чтоб он тебя трахнул. Освальд вздрагивает от резких слов, и бутылка, выскользнувшая из его ладони, летит на пол, разбиваясь вдребезги под неверящий смех Кошки. – Боже, – тянет она, когда Освальд понимает, что его тело подвело его – он неумолимо краснеет. – Никакого плана нет и в помине, ты просто используешь ситуацию, чтоб забраться к Гордону в штаны. – Заткнись, – говорит Освальд, вновь поворачиваясь к бару и ища взглядом новую бутылку. Слова Кошки неприятные и грязные. Освальд поводит плечами, словно стараясь избавиться от них. – И как давно ты ждёшь подходящего случая? – любопытствует она. Освальд проводит пальцем по этикетке на одной из стоящих на полке бутылок и сам не знает, почему отвечает честно: – С того момента, как его встретил.

***

Глядя в тёмный потолок и комкая одеяло в пальцах, Освальд прикидывает, через сколько дней Джим поймёт, что это предложение для него – единственный выход. На самом деле, это единственный выход и для Освальда, но об этом он старается не думать. Джим должен понять его – иным образом он не сможет получить желаемого, а Освальд слишком давно постиг простую истину, что при достижении целей все методы хороши. Только так можно чего-то добиться. Ему слишком редко везло в этом плане, чтобы просто полагаться на удачу. Вряд ли стоит надеяться, что однажды Джим прикоснётся к нему по собственному желанию. Было глупо представлять, что Джим как-нибудь зайдёт к нему не за услугой или не за информацией для очередного дела, а, скажем, узнать, что Освальд делает вечером. Примерно так же глупо, как думать, что Готэм когда-нибудь сможет стать светлым образцовым городом с самым низким процентом преступности в штатах. Освальд хотел Джима. Слишком давно и слишком безответно для того, чтобы пропустить даже такую бесчестную возможность узнать, каково это, когда к тебе прикасается такой, как Джим. Гордон – человек слова. И если он согласится, Освальд уверен, что он не станет пытаться извернуться или обмануть его. Освальд разбирается в людях, по крайней мере, сейчас. В голове всплывает образ, кажется, давно забытый и похороненный под толщей других воспоминаний прошедших лет. Но его яркость и чёткость говорят о том, что Освальд не совсем честен с самим собой, когда говорит, что давно смирился с этим и отпустил. Освальд непроизвольно поводит плечами, когда вспоминает его. Первая настоящая, как он тогда думал, любовь. Выпускной класс старшей школы, ещё пара недель – и люди, которых он зовёт одноклассниками, станут далёкими и чужими. Словно это не так прямо сейчас. Освальд – семнадцатилетний странный парень, с которым никто не общается, потому что либо опасаются, либо плевать на него хотели. Чаще второе. Его любовь – один из тех крутых парней, что забивают голы на школьных матчах, балагурят на уроках и получают любую девушку, какую захотят. Не звезда школы, но входит в её элиту – это точно. Освальд любит его издалека, радуясь редким встречам на паре совместных уроков, и нежно лелеет в памяти момент, когда он однажды помог Освальду донести книги в библиотеке от стеллажа до стола. В какой-то миг Освальд приходит к мысли, что ему нечего терять, что через пару недель он может больше никогда не увидеть свою любовь, и решается. Его любовь выслушивает сбивчивые признания с недоумением на лице, а потом приглашает за трибуны после уроков. Освальд настолько взволнован и шокирован предложением, что только глупо кивает в ответ, как китайский болванчик, и всё остальное время за уроками буквально не замечает ничего вокруг. Ничего: ни взглядов, ни шепотков одноклассников. Со звонком он срывается с места и словно на крыльях летит на футбольное поле. Как оказалось позднее, летать пингвинам противопоказано законом природы. Он ожидает объятий и даже, возможно, неловких поцелуев, а получает холодное «На колени» и боль от чужих пальцев, сжавших его волосы на затылке. С этим он бы как-нибудь смирился – подавить рвотный рефлекс и думать лишь о том, что его любовь стонет от удовольствия, которое доставляет он. Освальд бы с лёгкостью убедил себя, что ему этого достаточно, что этого он и хотел. Если бы не едва сдерживаемые смешки, кажется, абсолютно со всех сторон. Если бы не рука, не дающая повернуться и убедиться, что он попал в самый кошмарный из возможных снов. Если бы не белёсые капли на подбородке и уже открытый смех его одноклассников действительно со всех сторон. Он не помнит, как убегал оттуда в слезах под свист и гогот, но прекрасно помнит, как последние две недели в школе стали для него личным адом. Освальд сжимает одеяло в пальцах что есть сил и с горьким удовлетворением думает, что как минимум половины его одноклассников уже нет в живых. Остальным просто посчастливилось покинуть Готэм. Его любовь умирала долго – во всех смыслах. Сейчас Освальду уже не грозит такое унижение, но подобное воспоминание в свете последних событий заставляет тело покрываться липким потом. Освальд закрывает глаза и мысленно уверяет себя, что повторение ситуации невозможно. Ему давно уже не семнадцать, он давно уже не тот трясущийся наивный девственник, и, пусть и не так давно, но он – король Готэма. Его любовь на этот раз – самый честный человек в городе. И в этот раз Освальд получит то, чего хочет. В полной мере.