Ты должен мне, Джим

Джим смотрит на него изучающе и молчит, показывая тем самым, что ждёт пояснений. Освальд вздыхает и опускает взгляд. — Однажды я встретил кое-кого, — негромко говорит он, не поднимая глаз. — Такое чувство, что с того момента прошла вечность. Это был человек, не похожий ни на кого в Готэме — поверь, я прожил здесь достаточно, чтобы знать наверняка. У него были светлые глаза и светлая душа. Это нельзя назвать любовью с первого взгляда, потому что первым моим чувством, когда я увидел его, было сожаление. Он приказал мне бросить биту, которой я за пару мгновений до этого избивал одного провинившегося прихвостня Фиш. Мне было смешно и одновременно жаль, что город скоро сожрёт светлую душу этого человека, а глаза его потемнеют. Но он удивил меня. Когда Фальконе принял решение меня убить, я попросил поручить это тому человеку. Потому что он единственный, кто этого бы не сделал. Наверное, я полюбил его, когда выстрел раздался немного правее моей головы. А может, и раньше. Но тогда я несомненно был восхищён его смелостью, силой воли — противостоять самому Готэму. Я полюбил его не за то, что он спас мою жизнь, и, наверное, даже не за то, что он был первым, кто сделал это для меня. Но за то, что он дал мне ориентир и показал, что в Готэме действительно можно быть тем, кем ты хочешь быть. Вопрос лишь в том, хватит ли у тебя на это сил. Освальд поднимает голову, встречается с внимательным взглядом Джима и выдыхает: — Только из-за тебя, если честно, у меня их хватило. Джим в задумчивости поглаживает его ноги и после долгого молчания, слегка улыбнувшись, всё же спрашивает: — То есть я напрямую поспособствовал твоему становлению Пингвином? Освальд понимает, что Гордон принял его признание к сведению, но комментировать его как-либо не станет. Смеяться не станет тоже, и это уже плюс. На душе становится гораздо легче. — Если под «поспособствовал» ты подразумеваешь «не пристрелил до того, как я им стал», то формально да, — иронично отвечает Освальд. — Значит, Харви был прав. — Насчёт? — Освальд заинтересованно смотрит, но всё ещё не решается давить на Джима, чтобы выяснить предмет того судьбоносного разговора. — В числе прочего вчера он сказал, что Готэм — нет, серьёзно, у вас культ какой-то на одушевление этого города… — Это качество приходит со временем, — насмешливо вставляет Освальд. — В общем, Готэм сталкивает нас не с теми, с кем мы бы хотели быть, а с теми, с кем быть должны, — продолжает Джим, отмахнувшись от его шпильки. — Ну, например, я и Харви. — В смысле? — Освальд озадаченно смотрит на него, а в голове уже появляются нехорошие мысли. — Да не в этом, извращенец, — закатывает глаза Джим. — Может, ты не в курсе, но Харв, когда узнал, что я его напарник, побежал к Эссен просить пощады. И если бы тогда он понял, что я не убил тебя на пирсе, то прикончил бы нас обоих и глазом не моргнул. А сейчас он один из немногих, кому я готов доверить свою жизнь. — Хочешь сказать, что Готэм не ошибся? — Хочу сказать, что нас с тобой он сталкивал достаточно для того, чтобы задуматься. Освальд приподнимает брови, глядя на Джима сверху вниз, и думает, что, похоже, обязан внезапной метаморфозе Гордона какому-то глупому случаю. Совпадению. Он не верил в судьбу и то, что в неё вдруг поверил Джим, сбивает его с толку. А что, если завтра Джим поверит во что-либо ещё? Или вернётся Барбара Кин, с которой Гордон «сталкивался» — преимущественно в постели — гораздо чаще? Освальд мнётся, собираясь всё же уточнить перед тем, как песочные замки его надежд на счастливое будущее с Гордоном смоет волной очередного совпадения. — И только поэтому ты?.. — Серьёзно? — не даёт договорить ему Джим, видимо, прочитав всё по его лицу. — Поверь, одного задушевного разговора было бы мало, если бы… — Гордон проводит ладонями по его ногам и сжимает задницу Освальда, отчего тот изумлённо охает. — Если бы не было предпосылок, — договаривает он серьёзно, а потом хитро щурится: — Персик. — Что? — Сойер отдал Бекки Тэтчер персик. Освальд сначала недоумённо хлопает ресницами, а потом смеётся как ненормальный и прижимается к улыбающемуся Гордону, чувствует его руки на своей спине и, приподнявшись, целует Джима в губы. Это просто невероятно — быть уверенным, что он ответит. И Джим действительно отвечает, врывается в его влажный рот языком, покусывает губы и обнимает крепко, так, что Освальду кажется, его рёбра не выдержат. Но плевать он хотел, потому что задыхается сейчас явно не от этого. Оторвавшись от Джима, он смотрит на него в восхищении, понимая, что скрываться теперь бессмысленно, да и не получилось бы всё равно. Освальд тяжело дышит, видя, как Джим проводит языком по своим припухшим от поцелуев губам, и криво усмехается: — А то, что упирается мне в зад, и есть твоя предпосылка? — Не прекратишь ёрзать — и эта предпосылка перестанет просто упираться, — Джим снова возвращает ладони на его бёдра и с намёком их сжимает. — Я вот сейчас не понял, это угроза или предложение? — риторически вопрошает Освальд в воздух, намеренно потёршись о пах Джима, отчего последний сквозь зубы втянул воздух, крепче ухватившись за его бёдра. — А как тебе больше нравится? — Снизу. — Твою мать, Освальд, — фыркает Гордон, резко поднимаясь и прижимаясь губами к его шее. Джим расстёгивает пуговицы его рубашки и скидывает её с узких плеч, не заботясь о том, чтоб снять полностью. Освальд запрокидывает голову и дышит ртом, когда Джим проводит языком по его горлу. — Тебе говорили, что ты чертовски сексуальный, когда возбуждён? — Освальд слышит этот хриплый шёпот рядом с ухом, и по телу проходит дрожь. Если бы кто-нибудь однажды заявил Освальду, что Джеймс Гордон сочтёт его сексуальным, он бы засмеялся тому шутнику в лицо, а потом с огромным удовольствием располосовал бы его тесаком. Но сейчас, плавясь от прикосновений горячих ладоней и влажного языка к своему телу, Освальд совершенно не готов анализировать происходящее. Он чувствует желание Джима, знает, что это не иллюзия и не обман, и потому всё, что было раньше, становится неважным. Он срывается на стон, когда Джим обхватывает губами его сосок, и хватается за плечи Гордона в попытке то ли отодвинуть его, то ли притянуть ближе. — Не уверен, что у меня остались силы для бурной ночи, — говорит Джим, вновь касаясь губами его шеи. — Я слишком заемучался сегодня, чтобы исполнить свою угрозу. — Зато я нет, — нетвёрдым голосом отвечает Освальд и, приложив максимум усилий для того, чтоб прийти в себя, соскальзывает с Джима на пол и отправляется в прихожую. Освальд на ходу стягивает рубашку до конца и отбрасывает в сторону под заинтересованным взглядом Гордона. В пальто у него до сих пор лежали не пригодившиеся в прошлый раз презервативы и смазка. Взяв их и вернувшись, он видит Джима, откинувшегося на подушки, и мучительно краснеет, понимая, что ему сейчас предстоит. Джим внимательно следит, как Освальд снимает с себя брюки и носки, как смущается, когда очередь доходит до белья. Но Освальд, судорожно выдохнув, стягивает с себя трусы и наклоняется к Джиму, чтоб проделать то же самое с ним. Руки подрагивают, а вспотевшие ладони откровенно мешают разорвать упаковку презерватива, но Освальд с завидным упорством продолжает свою борьбу. Джим помогать не спешит, и от этого ещё более неловко. Справившись-таки с обёрткой, Освальд, стараясь не смотреть Джиму в глаза, касается пальцами его стоящего члена, надевает презерватив, раскатывая материал по всей длине. Открыв тюбик со смазкой, он выдавливает гель на ладонь и проводит ею по члену Гордона. Джим выдыхает и прикрывает глаза, пока Освальд ласкающими движениями наносит смазку. Видеть Джима обнажённым и полностью ему доверяющим настолько непривычно, что Освальд в который раз задумывается, а не спит ли он. Но то, как болезненно отзывается нога, когда Освальд усаживается на бёдра Гордона, доказывает, что если это и сон, то крайне реалистичный. Джим открывает глаза, глядя, как Освальд, приподнявшись над ним и смущаясь от его внимания, направляет член Гордона между своих ягодиц и начинает медленно опускаться. Освальд рвано дышит, морщится от боли в ноге, которая начинает мелко дрожать от напряжения, зажмуривается, потому что внимательный взгляд Гордона уверенности в действиях не добавляет. Что если Джиму его вид — раскрасневшегося, задыхающегося и мелко подрагивающего — станет омерзителен? Что если у Гордона после такой картины единственным желанием будет скинуть его с себя и отмыться? Освальд, ощущая, как по спине ползёт капля пота, думает, что он сейчас какой угодно, но явно не сексуальный. — Ты же сказал, что тебе нравится снизу, — отвлекает его от уничижительных мыслей низкий голос. Джим кладёт руки ему на бёдра, поддерживая, отчего нога болит чуть меньше. Освальд благодарно улыбается и произносит, не открывая глаз: — Это потому что сверху — о боже! — я ещё не пробовал, — Освальд опускается до конца, тяжело дышит, привыкая. — Тебе больно? — ему кажется, что в голосе Джима действительно сквозит обеспокоенность. — Нет, — врёт Освальд и в подтверждение своих слов медленно приподнимается и опускается на член Гордона, чувствует, как в его бёдра впиваются пальцы Джима. Повторив движение, он слышит хриплый стон и решается посмотреть на Джима: светлые брови нахмурены, рот приоткрыт, а глаза горят так, что Освальд едва заметно вздрагивает. Он не уверен, что когда-либо видел такое яркое и неприкрытое желание, и не знал, что ему доведётся увидеть его направленным на себя. От этого перехватывает дыхание и язык словно прилипает к нёбу — так сухо становится во рту. — Иди сюда, — негромко произносит Джим, и Освальд, как загипнотизированный, наклоняется. Гордон переводит ладони ему на спину и давит так, чтоб Освальд лёг на него полностью, целует его, не давая возможности задать вопрос. Освальд радуется, что в таком положении нога почти не болит, и обвивает руками шею Джима, отвечает на поцелуй, позволяет чужому языку хозяйничать в своём рту. Он чувствует, как Джим меняет положение, сгибая ноги в коленях, как приподнимает таз и разводит руками его ягодицы. Освальд краснеет, но вряд ли Гордон сейчас бы это заметил, потому что он делает первое движение, входя в распластавшегося на его груди Освальда. Освальд утыкается Джиму в плечо носом и касается губами горячей кожи, чувствуя, как его накрывает волнами удовольствия, когда его член трётся о чужой живот. Освальд слегка прогибается в спине и стонет оттого, что член Джима задевает внутри него ту самую точку. Гордон начинает двигаться быстрее, сильнее сжимает его задницу, отбрасывая нежность. Освальд и не хочет её сейчас, ему жизненно необходимо, чтоб Джим просто не останавливался. — Я твой, — прерывисто дыша, шепчет Освальд куда-то Гордону в шею. — Твой навсегда. Он не знает, слышит ли его Джим, только знает, что это правда. Он принадлежит Джеймсу Гордону с того самого момента, когда тот рискнул сохранить его никчёмную жизнь. А теперь он дарит Освальду запредельное удовольствие, сжимая его тело в своих руках, и о большем Освальд никогда не мечтал. Он чувствует, как приближается его личный девятый вал, как сжимается горло перед тем, как из него вырвется громкий протяжный стон. Освальд хватает ртом воздух, практически погребённый под волной удовольствия, его потряхивает от столь яркого оргазма, а перед глазами мелькают цветные круги. Через пару движений Джим прижимает его к себе изо всех сил и с каким-то животным рыком кончает. Какое-то время они просто лежат, восстанавливая дыхание, и, когда Освальд уже чувствует, что сейчас уснёт, Джим глубокомысленно хмыкает: — Ну вот, теперь опять постель перестилать и в душ тащиться, — Гордон проводит ладонями по его спине, зевая. — Из-за тебя всё. — Мог меня остановить, — лениво отвечает Освальд, улыбнувшись. — Это вообще возможно? Ты всегда непостижимым для меня образом получаешь желаемое, — обвинительно заявляет он. — Рад, что ты это уяснил, — фыркает Освальд в ответ и скатывается с Джима. В душевой Гордон прижимает его к стене и целует медленно, вдумчиво и глубоко. Без лихорадочной страсти, но так, что Освальд расслабляется, чувствуя себя желанным и нужным. Уверенные неторопливые ласки заново разжигают поутихшее пламя, и Освальд скулит Джиму в рот, когда тот касается бедром его вновь возбуждённого члена. Освальд стыдится, понимая, что обнажённое тело Гордона просто не оставляет ему шансов — его хочется просто каждую секунду. — У меня складывается ощущение, что у тебя стоит постоянно, — поддевает его Джим, касаясь губами его плеча. — Мне даже завидно. — Не волнуйся, на меня так влияешь только ты, — язвительно заверяет его Освальд, склоняя голову, чтоб Джиму было удобней. — Я польщён, — отвечает Гордон, и Освальд слышит в его голосе улыбку. — Не думаю, что встречал хоть кого-то, готового трахаться так часто. — Не слышу недовольства… — Недовольства? Да я в восхищении! Освальд закатывает глаза, на что Джим только смеётся. А потом целует его снова, совершенно не помогая успокоиться и перестать возбуждаться от любого прикосновения широких ладоней. Уже в кровати Освальд блаженно улыбается, обхватывая обнимающую его руку, и думает, согласится ли Джим познакомиться с его матушкой. Да, они уже формально были знакомы, но тогда Гордон был представлен как его друг… — Ты не надел носки. Освальд приоткрывает глаз, отвлекаясь от своих счастливых планов на будущее. — Издеваешься? — Ладно, завтра поищу с пингвинами, — шутливо заверяет его Джим. Освальд фыркает и целует его предплечье. Ему не так важно то, что он не услышал ответных слов любви от Гордона. Да и не то чтобы он их ждал, потому что Освальд как никто другой понимает — для этого нужно время. Глубокое чувство, такое как любовь, нужно взращивать долго и бережно. У Освальда это время было, и теперь он готов помочь Джиму. По крайней мере, сейчас Освальд знает, что имеет право на своё личное счастье. А если что — его личный полицейский арестует всех несогласных.