Вероятность мира

Тобирама никогда не воспринимал ее всерьез. Изуна зверела при виде его лица, алые провалы шарингана сменялись черным ободком мангекё и ее руки машинально тянулись сложить печати. Тобирама саркастически усмехался и приглашающе кивал головой, мол, дамы вперед. Изуна казалась… принцессой. Настоящей. Хрупкой и тонкой, как юная ветвь сливы посреди кровавого сражения самураев; у нее были тощие руки, словно стебли багряных пионов, маленькие ступни, уродливо скрытые массивными боевыми сандалиями, и мягкая, белая, нежная девичья кожа. Фишка в том, что Изуна никогда не была принцессой. Ее угольные волосы неухоженной паклей болтались за спиной, неловко стянутые старым шнурком; аккуратные ладони были шершавыми и мозолистыми от нескончаемых сражений, криво склепанные доспехи бесформенной грудой громоздились на ее плечах. Она неслась в бой вперед своего безумного братца, искренне желая напиться крови ненавистных Сенджу. Тобираме до извращенного нравилось наблюдать за выражением ее лица в битве – мягкие девичьи черты искажались, уродовались яростным сумасшествием бесчестной бойни; алые губы кривились, обнажая ненормально хищный оскал. Это было единственным, в чем они были схожи с сумасшедшей сукой Учиха. Тобирама не был всепрощающим, как его брат. Учиха были врагами, врагами кровными и жестокими, - все до единого, каждая ублюдочная алоглазая морда несла в себе угрозу людям Сенджу, и Тобирама не собирался спускать им все с рук. И в отличие от пацифичного, утопичного Хаширамы, его рука ни разу не дрогнула, занося оружие над Учихами. Мир был невозможен - это понимали все, даже сука Изуна и безумец Мадара, но Хаширама упорно, с какой-то фанатичной зависимостью продолжал мариновать мозги ближних мечтой о мире. Какой, к чертям собачьим, мир? После всех тех жестоких, въевшихся в души битв, когда за одной смертью следовало две, а за головы лучших ниндзя вражеского клана давали любую девушку; после затяжных, бессильно-жгучих похорон, когда в гробы клали только обугленные доспехи и окровавленные ошметки одежды; после всего этого мир был невозможной, немыслимой, недостижимой мечтой. Тобирама никогда не был глупцом; он был умнее и сообразительнее своего чрезмерно эмоционального брата. Но он никогда не был мудрее Хаширамы. Взгляд брата был серьезным и вдумчивым, и в его глазах отражалась сталь. И за таким братом Тобирама готов был следовать. Тобирама… не собирался ее убивать. Это был обыкновенный бой-стычка, точно такой же, как и сотни, тысячи до него; он привычно насмешливо ухмыльнулся, салютуя принцессе ладонью и шутливо отвешивая поклон, как прекрасной девице при дворе дайме. Изуна озверела и с совершенно животным рыком бросилась в его сторону, на ходу активируя шаринган и вытягивая из ножен меч. Ее алые, подобные юному бутону розы губы искривились, обнажая оскаленные клыки, и она с уязвленной, оскорбленной яростью обиженной девочки замахнулась на него мечом. Тобирама раздраженно дернул плечом и легко уклонился. Еще никогда она не выходила из себя так быстро. Это было даже весело – Изуна преследовала его, не замечая никого и ничего больше; рвалась вперед, искренне желая вспороть ему брюхо и вырвать ненавистные нахальные глаза. Тобирама был ее целью, ее главным кровным врагом еще с тех пор, как она стояла рядом с Таджимой, судорожно сжимая маленькими детскими ладошками тяжелый меч, а Тобирама смотрел на нее снисходительно и равнодушно, как на букашку. Изуна была самым стереотипным представителем алоглазых ублюдков – жестокая и безумная, она никогда не уходила с поля боя без жертв. Три томоэ кружились в ее глазах, сливаясь сплошным черным кольцом, и изящные девичьи пальцы держали рукоять меча так, словно он был ценнейшим нефритовым гребнем. Изуна была гребанной сукой. Тобирама был сильнее нее – это знал он, это знала она, и об этом не догадывался никто больше. Тобирама забавлялся, выводя ее из себя и заставляя Изуну зацикливаться только на одном землянисто-бледном нахальном лице. Изуна казалась… цветком. Высоким багряным пионом, алым, как кровь, и стойким, как воин. Ему доставляло истинное удовольствие невзначай касаться ее нежной девичьей кожи, оставляя на ней ушибы и раны. Она ощеривалась презрительной ухмылкой и раз за разом слепо кидалась на него, больше всего на свете желая стереть с его наглой рожи выражение снисходительной скуки. Тобирама знал, что чей-то извращенный разум мог принять их яростные стычки за искрящую между двумя юными сердцами страсть… Но ни один, даже самый безумный разум не замечал того, что видели его глаза. Сумасшедшая сука Изуна полностью, совершенно, абсолютно была влюблена в его старшего брата. Тобирама не собирался ее убивать. Как бы сильно он ни ненавидел ублюдков Учиха, Изуна было его давней знакомой. Ершистой алоглазой девчонкой, нескладной, неловкой, со сколотыми ногтями и дрожащим в руке мечом. Она выдыхала пламя, глядя ему в глаза, и он привычно мотал головой, изгоняя из головы образ яростной, прекрасной тэнгу. У нее были худые руки, тонкие настолько, что иногда он боялся взять ее ладонь в свою и сломить неосторожным движением пальцев. Изуна была константой в его жизни. Что бы ни происходило, как бы не мутило от запаха крови и палёной плоти, ненависть Изуны была рядом с ним всегда, и он готов был ручаться, что именно ее глаза, глядящие на него с почти священным желанием убить, не давали ему свихнуться. Иногда он представлял себе, что убивает ее. В конце концов, он был сильнее, это признавала даже сама Изуна, и он вполне мог устроить ей погребение. Он представлял себе слетевшего с катушек безумца Мадару, чьи зрачки расходятся в узорчатый рисунок мангекё; представлял себе укоризненное выражение на лице Хаширамы, чьи усилия по достижению мира он перечеркнет; представлял себе изящные девичьи запястья с бегущей по ним змейкой кровью… Это было мечтой, почти такой же дурацкой, как мечта Хаширамы о мире, но, наверное, куда более реальной. Тобирама верил в мир в той же степени, в какой верил в невинных и благочестивых Учиха. Но гребанная сука Изуна смотрела на его брата так, словно он был солнцем, и ненавидела Тобираму так, словно он его погасил. Тобирама не собирался ее убивать. Она сорвалась с места, едва увидев его скучающее лицо, кинулась вперед, активируя шаринган и сплевывая ему в лицо сгустки пламени. Ненависть застилала ее глаза, сжирала изнутри ее кости и переворачивала мысли вверх дном. Он мог находиться рядом с Хаширамой круглые сутки, не боясь получить удар, мог слушать его голос, смотреть на его лицо, прикасаться к нему… Тобирама мог делать все то, на что она, проклятая сука Учиха, не имела права. Он метнул в ее сторону кунаи, сбивая траекторию движения, и с беспечным интересом исследователя применил новую технику, желая испробовать ее на поле боя. Чего он не ожидал, так это того, что Изуна мешком осядет на землю, зажимая раненный бок и судорожно сглатывая подошедшую к горлу кровь. Ткань ее одежды медленно намокала, превращая вышитый на спине мон Учиха в бурое невнятное пятно. С нежных девичьих запястий узкой змейкой стекала струйка крови. Тобирама неловко дернулся, едва ли осознавая, что делает; беспомощно оглянулся на поджавшего губы Хашираму, на звереющего на глазах Мадару… Тобирама и вправду не собирался ее убивать. Это было бы кощунством – оборвать ее жизнь, словно бездумно обрезать цветущий багряный пион; вымазать белую нежную кожу в крови и лишить ее алые губы дыхания. Но он сделал это. Мадара спешно подхватил сестру на руки и исчез так быстро, что Тобирама даже не вздрогнул. Кровь Изуны блестела на земле, все еще свежая и алая, как ее губы. Он наступил на одно из таких пятен носком сандалии, растер и вопросительно обернулся к брату: - Учиха не настолько дураки, чтобы ввязываться в бой без обоих своих командиров. Мы вполне можем командовать отход. Почему ты все еще стоишь? Хаширама с трудом поднял на младшего брата взгляд. - Зачем ты так поступил, Тоби? Тобирама пожал плечами. Он помнил, каким взглядом она смотрела на брата – безумной смесью восхищения, благоговения и фанатичного желания обладать. Он знал, что на него самого она не взглянет так никогда в жизни, даже если он принесет ей всех биджу на блюдечке. Даже если он подарит ей весь чертов мир. - Я не знаю, - честно ответил. – Случайно вышло. Да неважно, нам пора обратно, не стой просто так, брат. Хаширама резко повернулся к нему и крепко схватил за меховой ворот. Его смуглое лицо было таким непонимающим, таким сочувствующим, что Тобираму передернуло. - Но ты же любишь ее… Тебе и вправду все равно, Тоби? Он дернул плечом и отвернулся, поправляя сбившуюся перевязь меча. Сталь блеснула, отражая алую кровь принцессы Изуны. - Прекращай маяться дурью, брат, - Тобирама вздохнул. – Командуй отход, Учиха уже сворачиваются. Хаширама постоял еще несколько минут, заторможено кивнул и шагнул к своим воинам. У Изуны были бесстыдно, невыносимо, нестерпимо алые глаза. Тобирама никогда не любил копаться в себе – это было бесполезной тратой времени, когда на улице шла война. Что толку от твоей любви к сладким, перезрелым яблокам и откровенно болезненного нежелания вспоминать младших братьев на поле боя? Там тебя спасут только сильное тело и острый ум. Тобирама смотрел в тянущую киноварь ее глаз вопреки всем доводам разума (не смотри в проклятые глаза Учиха!), и весь его острый ум, все его сильное тело корёжило от желания упасть перед ней на колени. Но принцесса Изуна была сукой клана Учиха, и ничто, никакие мечты брата о мире не могли выжечь его ненависть. Он не сожалел о том, что сделал. Да, он не хотел ее убивать – но дело сделано, а жалеть о случившемся Тобирама отучился давным-давно. Ее рана была не смертельной, но едва ли кто-то, кроме Хаширамы, смог бы ее излечить. Это было даже… хорошо. Клан ублюдков Учиха лишился одного из своих сильнейших воинов – даром, что женщины – и это не могло не подорвать их дух. Этим шагом Сенджу выгрызли себе шанс на победу. Этим шагом Тобирама приблизил мир для своих людей. Значит, все было хорошо. Оставалось только в это поверить. Учиха застыл на каменистом берегу реки, как угрюмый замшелый камень, лишенный веры в жизнь. - Ты… правда это сделаешь? Хаширама пожал плечами. - Я не уверен, что смогу, но она все еще не умерла, так что я могу попытаться. Ты позволишь мне? Мадара неловко кивнул. - Спаси ее. Спаси, и я сделаю все, что угодно. Даже подпишу этот твой чертов мир. Сенджу удовлетворенно улыбнулся. - Наш мир, Мадара. Уже наш. Хаширама никогда не видел в Изуне то, что нашел в ней Тобирама. Изуна была ребенком, совсем еще девчонкой – тощей, нескладной, неухоженной и вспыльчивой, как уличный воробей. Она была копией Мадары в его детские годы. Но если в Мадаре еще был тот огонь, если в нем все еще теплилась надежда на мир для своей сестры, то Изуна считала союз с Сенджу постыднейшим, презреннейшим действием на земле. Ее ненависть к врагам была так велика, что даже будь она безоружной, ногтями бы расцарапала ему лицо. Но Тобирама смотрел на нее так… так, словно Изуна была его самой желанной и сокровенной мечтой. И Хаширама был бы плохим братом, если бы не сделал для счастья своего брата все. - Она жива, - Мадара был похож на безумца. Его глаза, угольно-черные, блестели нездоровым лихорадочным светом. Он дрожащими руками гладил спящую сестру по встрепанным волосам и что-то в нем было такое, что-то ужасно напоминающее нахального агрессивного мальчишку с другой стороны реки. - Чего ты хочешь? – Учиха резко поднял голову. – Чего ты за это хочешь, кроме своего гребанного мира? - Ну, не злись, - Хаширама примирительно улыбнулся и успокаивающе поднял руки. – Ничего страшного. Просто… - Просто?.. – Мадара прищурился. - Отдай Изуну в жены моему брату. Учиха покачал головой. - Ты сошел с ума. Он чуть не убил ее, и ты… Ты! Хочешь, чтобы я отдал ему свою сестру?! Ты не заигрываешься, Хаширама? - Мадара встал, его глаза, удивительно черные, сверкали бешенством. Воздух ощутимо нагрелся и послышался треск зарождающегося пламени. Учиха грязно выругался. - Я не снес твою тупую голову только потому, что ты спас мою сестру. Научись думать, прежде чем городить чушь! – он широким шагом вышел из темной комнаты, и Хаширама почти явственно ощутил окутавшее его безумие. Но в нем все еще, все еще проглядывались черты взрывного мальчишки, и Сенджу не мог оставить все просто так. Хаширама потоптался на месте и только после обернулся к Изуне. - Можешь перестать притворяться. Твой брат ушел. Как ты себя чувствуешь? Она молча уставилась на его лицо, пугая взглядом подслеповатых угольно-черных глаз. - Ты можешь пересадить брату мои глаза? Сенджу сбился с шага. - Что? Изуна заторможено моргнула и снова подняла на него взгляд. Она смотрела на него с непонятной, невнятной жаждой и тягучей тоской, словно он был ее давним, печальным другом. - Я сделаю то, что тебе нужно. Только пересади брату мои глаза. Хаширама покачал головой. - Ты… точно сестра Мадары. Я не буду спрашивать, зачем тебе это нужно, - он нахмурился, и его лицо стало жестким. – Но если ты выйдешь за Тобираму, я это сделаю. Изуна кивнула и закрыла глаза. Изуна никогда нахрен не была принцессой. Ее жизнь была сплошной кровавой полосой сражения; въевшимся в кожу запахом пота, гари и гнили. Она хоронила младших братьев и ревностно охраняла спину старшего; она стояла впереди своего клана, с вызовом глядя в тошнотворно-красные глаза чокнутого альбиноса Сенджу, и больше всего на свете желала засунуть руку ему в грудную клетку и сдавить его наглое, нахальное сердце. Выродок Сенджу презрительно кривил губы, словно она была избалованной слабой девкой, и смотрел высокомерно, снисходительно; поддавался, насмешливо скаля зубы. Изуна помнила его сосредоточенным, злобным мальчишкой, который на фоне быка Буцумы казался хилым неоперившимся цыпленком. Но даже тогда, даже тогда!, этот чванливый выблядок был сильнее. И он знал это. Изуна понятия не имела, почему он скрывает их очевидное неравенство в силах, всякий раз сводя их стычки в ничью. Он мог бы убить ее – Учиха не обольщалась насчет своих способностей – и тогда бы поставить ослабленный ее смертью и сумасшествием брата клан на колени не составило бы никакого труда… И снова, снова, снова все ее догадки и мысли разбивались о каменную рожу младшего кобеля Сенджу. Изуна никогда не была дурой. Сенджу были врагами – они убивали женщин, детей и гражданских, не ведая жалости; они были теми, из-за кого Учиха приходилось измываться над несчастными телами своих погибших родственников, в обязательном порядке лишая трупы глаз; они были теми, кто вел клан по пути крови и ненависти, вынуждая платить за смерть смертью. Изуна не была принцессой. Она никогда не мечтала о маленьком домике, надежном муже и здоровых детях; пределом ее мечтаний было яростное, неистовое поле боя и возможность сдавить горло Тобираме Сенджу так, чтобы его пульс отдавался в кончиках ее пальцев. И она была готова к смерти. Смерть была именно такой, какой она и ожидала – не медленное старческое гниение на закате лет, не выпитая чашка смешанного с чаем яда, а смертельный удар, нанесенный недрогнувшей рукой того, кто заведомо был сильнее. Это была достойная смерть. Единственное, о чем Изуна сожалела, зажимая непослушными пальцами расползающийся бок, - это то, что так и не успела уговорить брата забрать ее глаза… …И в последний раз не взглянула в удивительные, чудесные, прекраснейшие на свете глаза Хаширамы Сенджу. Изуна ослепла. Мадара равнодушно выслушал отчет Хаширамы о том, что его глаза оказались слишком сильными для сестры, что ее чакроканалы не выдержали, что ее организм был ослаблен, что это было ожидаемо… Но Изуна все еще была слепа. Ее глаза ничем особенным не отличались от его собственных глаз; он стал видеть лучше, да, и его мангекё стал куда сильнее, но он не чувствовал никакой инородности или неприятия. Словно это изначально были его глаза. Узор мангекё дополнился тремя широкими чернильными линиями, отчетливо указывая на то, что это все же глаза его сестры. И как бы сильно не отличались их взгляды на мир, все-таки, все-таки, в чем-то он мог ее понять… Изуна не жалела о том, что осталась слепой. Ее старший брат, ее единственный родственник, ее последний родной человек стал сильнее, - и она была рада быть той, кто ему помог. С самого детства, когда она еще не умела цепко держать кунай, когда ее руки были слишком маленькими для того, чтобы складывать печати, ее старший брат был с ней, пока родители воевали с Сенджу. Они росли вместе с братом, вместе учились, сражались, вместе хоронили младших братьев. Вся их жизнь была сплошной кровавой дорожкой, гнилой, вязкой, тошнотворно-мерзкой. Но ее брат был рядом, защищал ее в битвах, помогал на тренировках и ломал носы соседским мальчишкам, которые норовили шугнуть ее с полигона или задрать ей юбку. Она успокаивающе пригладила его встопорщенные, жесткие, как колючка, волосы. - Все в порядке. Лучше подумай о том, какое будет лицо у Сенджу, когда он увидит свою красотку-невесту, и расслабься. Мадара покачал головой. - Поверить не могу, что ты уговорила Хашираму сделать эту херню с глазами и согласилась на его херню со свадьбой. Ты в своем уме? Изуна засмеялась. - Это было то, чего хотел Хаширама. И заодно я смогла помочь тебе. Все хорошо, нии-сан! - Хаширама хотел мира, а не эту хуйню. И хотел он его долго и нудно. Почему ты согласилась на мир сейчас? Изуна пожала плечами и улыбнулась, широкая черная повязка на ее глазах немного сползла вниз. - Тогда мира не хотел ты, - просто ответила она. Мадара сжал кулаки и поднял на нее горящий взгляд алых, проклятых глаз. - Хочешь… - его голос надломился. – Хочешь, я сделаю так, что ты выйдешь не за младшего ублюдка, а за Хаши? Изуна покачала головой и неловко подтянула повязку выше. Протянула руку и шершавыми, мозолистыми пальцами дотронулась до его век, заставляя брата закрыть глаза. - Не надо, нии-сан. Все хорошо. Он когда-то видел девок при дворе дайме. Они все были маленькими, тонкими и слабыми, как дети. Украшенные цветами и заколками волосы, узкие, совсем не боевые юката, расшитые лучшими мастерицами, беленькие ухоженные ладошки, мягкие и нежные. Совсем не похожие на ладони его сестры, которой с рождения пришлось выгрызать себе право на жизнь. Мадара несмело сжал ее руку в своей и согласно кивнул. - Ты что?! Тобирама резко обернулся и впился в брата яростным взглядом красных глаз. Хаширама развел руками. - Ты совсем с ума сошел, - младший неверяще покачал головой. – Твои гребанные идеи, брат, это полный бред. Какой нахрен мир? Какая деревня? Какая, к чертям собачьим, свадьба?! Его брат улыбнулся, так, как умел только он – краешками губ, снисходительно, словно обращался к маленькому глупому ребенку. - Ты любишь ее, Тоби. Разве ты не должен быть счастлив? Тобирама отшатнулся. - Счастлив? Ты в своем уме, брат? Почему я должен быть счастлив, когда моя любимая женщина выходит за меня против своей воли? Старший удивленно вскинул брови. - Как «против своей воли»? Я пересадил ее глаза Мадаре, и за это она согласилась стать твоей женой. Видишь, она согласна! Тобирама звонко фыркнул и отвернулся, так, чтобы брат не видел его лица. - Ты был влюблен, брат? - Эээ? Ну, думаю, нет… - Хаширама пожал плечами. – Зачем ты спрашиваешь? - Дай она хоть тысячу согласий, она все еще ненавидит меня. И пусть Изуна говорит одно, на самом деле ее душа желает совсем другого. - В любом случае, брачный договор уже подписан, так что… Тобирама посмотрел на него долгим, обиженным, почти укоряющим взглядом, и вернулся к своим бумажкам, заканчивая разговор.