Вероятность мира

Принцесса Учиха была настоящей… принцессой. Белой, как снег, с маленькими алыми губами и длинными угольными волосами. Юной и нежной, как багряный пион. Слепой принцессой Учиха. Ее белоснежное свадебное кимоно было расшито длинными огненными драконами. Они выдыхали пламя, извивались на ее одеждах, хищно смотрели на Тобираму, желая вцепиться в глотку, сжать зубы так, чтобы почувствовать бьющийся в его шее пульс. Он впервые видел Изуну такой… принцессой. С янтарной заколкой в сложно уложенных волосах, с припудренным лицом, изящными белыми пальцами, натертыми цветочным маслом. С широкой белой лентой на глазах. Она была не той неистовой боёвкой, с которой он сражался, не той, кто яростно жгла его алым взглядом, не той, кто шипела ему в лицо бранные слова. Эта Изуна была принцессой. Тобирама вежливо подал ей руку и мысленно проклял всех Учих до единого, начиная с прекрасной принцессы Изуны и заканчивая безумцем Мадарой. Учиха Изуна была прекрасна. И она полностью, совершенно, абсолютно была влюблена в его старшего брата. Тобирама Сенджу никогда не любил спиртное. Горячечный вкус забивал все рецепторы, обжигал внутренности и притуплял голову. Но впервые, сидя напротив Изуны в окружении преданных им людей, давая клятву богам защищать свою женщину, он почувствовал, что кое-что в этом есть. И поэтому маленькая рюмка сакэ, принятая из ее рук, показалась ему нектаром. Вопреки его страхам, алкоголь не ударил в голову. Он все еще видел перед собой прекрасную куклу, накрашенную и наряженную; не ту бешено сверкающую глазами фурию. Нет. Поза принцессы была кроткой и покорной, словно неистовые огненные драконы на кимоно – единственное, что от нее осталось. Он представил себе, как прикасается к ее коже, мягкой и нежной, натертой цветочными маслами и припудренной жемчужной мукой, и его затошнило. Эта… женщина не была Изуной. Она была кем угодно, но только не сумасшедшей сукой Учиха, больше всего на свете желающей его смерти. И прикасаться к ней так, как он мечтал прикоснуться к Изуне, означало нанести ей удар куда больший, чем тот, который едва не отправил ее в могилу. Изуна всегда знала, что у выродка какое-то собственное, извращенное понятие справедливости. Он никогда не нападал первым, не добивал ее, когда она падала у его ног бесформенной ослабшей кучей, всегда сводил их гребанные стычки вничью, хотя без проблем мог свернуть ей шею. Она никогда нахрен не была знатоком человеческих чувств; его каменная рожа вызывала желание хорошенько огреть его крепкой палкой, чтобы проломить скорлупу черепа и прочитать вывалившиеся оттуда мысли. Но она была женщиной, и кто бы что ни говорил, она знала, что от этого брака он не в восторге тоже. И наверняка, поддавшись своей глупой тяге к равенству, решил бы милостиво избавить невольную жену от ее прямых обязанностей. Не сказать, что Изуна хотела их выполнять. Но она всегда старалась выжимать из своих сил все, и если тупая скотина Сенджу думал, что с ее приходом хозяйство их дома придет в упадок и они полягут от голода, то ей придется хорошенько вправить ему мозги. Только… не в этот день. Смешно сказать, у нее – бесстрашной суки Учиха – дрожали лодыжки от боязни впервые довериться мужчине. Пусть и мужу, но все же Сенджу. И поэтому когда Тобирама, вместо того, чтобы зайти в ее покои и остаться там на ночь, целомудренно жмет ей руку и торопливо уходит, ей очень хочется плакать и засмеяться. Просто так. На всякий случай. Наверное, единственной радостью для Изуны была невозможность видеть каменное лицо Тобирамы. Всю сознательную жизнь проведшая на поле боя, она совершенно не обладала знаниями по обустройству быта. Ей никогда это не было нужно – чтобы футоны были выстиранными и наглаженными, а хозяйские носки лежали соответственно цвету; ей, босоногой дикой боёвке, нужен был лишь запас дров на зиму да подстреленная дичь для еды, без всяких пошлых излишеств вроде конфеток из адзуки или агар-агара. Иногда ей хотелось сжечь весь их гребанный дом Большим Огненным Шаром, чтобы перестать поминутно натыкаться на стены и выслушивать сдавленные смешки девок-прислужниц Сенджу. Этот дом… не был ее домом. У себя она могла ходить из комнаты в комнату без малейших проблем, не боясь заблудиться или впечататься носом в стенку. Да, она не могла его видеть – но свой дом она чувствовала. И тем унизительнее ей было покорно хвататься за руку альбиноса-ублюдка и позволять вести себя, как беспомощную слабую куклу. Но Изуна была сукой клана Учиха, пусть и перешедшей в семью Сенджу, и прокляни ее Аматерасу, если она не справится. Наверное, это все было не так уж и плохо. Тобирама был безумцем, сумасшедшим, слетевшим с катушек – да, но он чувствовал присутствие Изуны в своем доме, чувствовал, что они связаны друг с другом – уже не только желанием свернуть друг другу глотки, но и клятвами перед богами, чувствовал, что его любимая женщина принадлежит ему. Он знал, что это была Изуна. По прежнему аккуратно одетая и натертая цветочным маслом (Тобирама каждое утро слышал возню служанок в ее комнатах), она скрежетала зубами, едва заслышав его шаги, и тщательно упражнялась в оскорблениях, когда они останавливались поболтать. Тобирама наслаждался этим. Это была Изуна, настоящая Изуна – грубая и несдержанная, она до крови сжимала кулаки и высокомерно вздергивала подбородок, вежливо ругалась со служаками, которые привыкли делать все по своему, заказывала стряпухам обеды, не будучи в силах приготовить еду сама, и с каким-то методическим садизмом путала местами его черные и белые носки. Он на миг порадовался, что после свадьбы Хаширама переехал в отдельный дом, чтобы не мешать молодым, и вместе с идиотом Мадарой усиленно занялся планировкой будущей деревни. В бытовых делах Изуна была более чем ужасна. Тобирама сбился с шага, когда услышал сдавленные смешки служак из комнаты жены. - Вам идеально подойдет алая лента, госпожа! – защебетал чей-то голос. – Господин будет сражен вашей красотой. Та же служанка снова подавила невежливое фырчание, и он явственно услышал скрежет зубов Изуны. - Делай что хочешь, только заткнись. Тобирама замер в коридоре, не решаясь выкинуть все из головы и уйти дальше. Что-то было не так. Дверь с негромким стуком отъехала в сторону, и выскочившая служанка испуганно от него отшатнулась. Тобирама медленно обвел Изуну взглядом и почти ласково рявкнул на дуру прислужницу, веля скрыться как можно дальше, пока он не вышел из себя. Потому что лента на ее глазах нихрена не была алой. В центре ее лица, на угольно-черной ленте красовался разорванный пополам мон Учиха, объятый пламенем. Презренное знамя слабейших из Сенджу, у которых тряслись поджилки честно выйти на поле боя, но хватало самомнения лепить похабные унизительные картинки, воображая себя выше Учиха. Эта женщина была его женой. Клан Учиха был ее семьей. Какого хрена они пользуются ее слепотой и толкают в самую лужу грязи? Тобирама яростно схватил ее тонкое, сильное запястье и стремительно шагнул вперед, заходя в ее комнату. Изуна сбилась с шага, и он был уверен, будь у нее глаза, гореть бы ему прямо здесь черным пламенем. Потому что у нее было настолько потерянное, покорное лицо, что ему захотелось встряхнуть ее, вывалять в пыли полигона, измазать в бойне пота и крови, чтобы вернуть на ее лицо безумную ухмылку кровожадной суки Учиха. - Не дергайся, - приказал Тобирама, срывая с ее лица ленту и развязывая пояс ее кимоно. Изуна застыла; ее тело напряглось и сжалось, словно готовясь отвести удар, но она не сделала ни малейшего жеста. Он потянул рукав ее нижнего кимоно, заставляя ткань упасть к ногам. В другой момент, возможно, страсть ударила бы ему в голову, и ее жилистое крепкое тело вызвало бы желание прикоснуться и оставить на белоснежной коже след – не только шрам от своего меча, но и яркую метку своей любви. В другой момент, наверное. Сейчас ярость клокотала в его крови, и он развернулся к сундукам, вытаскивая из них тряпки одну за другой. Он был уверен, что ничего подобного Изуна не принесла из дома – он не представлял ее, сильнейшую женщину клана Учиха, щеголяющей в цветочных юката с тугими жесткими оби. Искомое обнаружилось на самом дне. Брюки и верхнее кимоно с моном клана Учиха. То самое, в котором он нередко видел ее на тренировках с братом. Он обернулся к уже начавшей замерзать Изуне и резкими движениями одел ее, нервно одергивая складки и стараясь не поднимать взгляд. И что бы он ни говорил, что бы ни думал… она была прекрасна. И темные провалы на месте глаз, едва скрытые мягкими обвисшими складками век, ничуть не портили ее хищную, яростную красоту. - Подожди еще немного, - Тобирама растерянно обернулся в поисках ящика с лентами. Изуна едва разомкнула губы: - Что за херню ты делаешь? - Где ленты? - Что?! - Где тут хранятся твои гребанные ленты? – терпеливо повторил он. – Да говори уже! Изуна нехорошо скривилась, обнажая острые белые клыки. - В дальнем сундуке есть резная коробка. Он кивнул и неловко затянул узел на ее затылке, осторожно следя за тем, чтобы ткань не врезалась в нежную кожу.

...в мягкую, нежную кожу, пахнущую горечью и кровью.

- Пошли за мной. Сенджу крепко обхватил ее тонкое, обманчиво-уязвимое запястье, и уверенно вышел из комнаты, направляясь куда-то вперед. Изуна зашипела. - Да что за херня ударила тебе в голову?! Тобирама усмехнулся. - Ты. Думала, вышла замуж, и можно запереться в пределах кухни и огорода? Ты еще глупее, чем я думал, - он покачал головой, а Изуна крепко выругалась, неубедительно пытаясь вырвать руку из его хватки. – Ты гребанный воин, вот и доказывай, что не изнеженная дура. Она сбилась с шага. - Так мы на тренировку?.. - И года не прошло, - мрачно усмехнулся он. Изуна не ответила, но он с каким-то совершенно девчачьим трепетом отметил, что она перестала вырываться и смущенно, словно стыдясь, вцепилась в его рукав второй рукой. Мадара был ее старшим братом. Это было удивительное чувство – иметь брата. Он знал, когда она начнет выдыхаться на тренировках, знал, от какой еды ее воротит и какие люди вызывают желание начистить морду; знал, что Изуна не терпела беспомощности. Он никогда не вел ее за руку, как ребенка. Просто шел рядом, настолько близко, что она чувствовала жар его тела и слышала рваные стуки сердца; при всем желании она не смогла бы наткнуться на стены, вазы или прочую Сенджу-фигню, когда неотступно следовала за братом. Он был ее старшим братом. Он был тем, кого она защищала и на кого равнялась. Но она уже принадлежала другой семье, и потихоньку, понемножечку, когда брат приходил к ним в гости вместе с Хаширамой, когда он говорил только о деревне и Хашираме, когда на нем особенно ярко чувствовался лесной запах Хаширамы… Изуна начинала понимать, что, наверное, их старшие братья нашли свой путь. Немного отличный от того, что могли бы назвать нормальным, но все же их собственный. Изуна вежливо улыбалась Хашираме, понимая, что не чувствовала красоты его глаз теперь, лишившись зрения. Он просто был. От него пахло бумагами, лесом и ее старшим братом. Он больше не казался ей самым прекрасным на свете. Чего у младшего придурка Сенджу было не отнять, так это мозгов и силы. Именно в таком порядке. Изуна редко когда просчитывала свои действия на поле боя; ей проще было поддаться жаркому зову крови и довериться своему телу, не отвлекаясь на пространные расчеты и вычисления. Это было глупо, она знала. При равных возможностях Тобирама был сильнее именно потому, что дрался в первую очередь мозгами, как бы смешно это не звучало. И пусть она перешла в семью Сенджу, в ней все еще текла кровь Учиха. Будь она хоть тысячу раз сестрой главы клана, Изуна очень редко помогала брату с его делами. В большей степени потому, что все они были связаны с миссиями и бумагами, в которых она, как ни старалась, так и не смогла разобраться. Но она была Учиха и она была ответственна за своих людей – вместе с мужиками ходила валить лес и стрелять дичь, вместе с женщинами солила мясо, водила малышню собирать корешки и дикий мед, охраняя их на случай внезапного нападения Сенджу. Это было давно, конечно, - мир уже подписан и опасаться нечего. Но Изуна так давно не была на улице, среди клана Учиха; не слышала их неторопливых разговоров и не ощущала себя нормальным человеком, а не беспомощной куклой. Мир был нужен людям. Нужен был уставшим от бесконечных похорон матерям, нужен был измотанным мужчинам, босоногим вертлявым детям. Все они были достойны мирного, безопасного будущего, такого, где старшим братьям и сестрам не пришлось бы хоронить младших. И какая к черту разница, какую эти люди носят фамилию – Сенджу или Учиха. Тобирама мерзко усмехнулся (она слышала) и расслабленно поворошил ногой землю. - В сражениях ты казалась мне более способной. Неужели эти алые глазки составляли большую часть твоей силы? Изуна зашипела, разъярилась и пнула проворно отскочившего выродка в голень. - Иди к черту! Да я еще раз ослепнуть готова, в благодарность за возможность перестать видеть твою кислую рожу. Он переступил с ноги на ногу; доспехи на его плечах лязгнули. - Ну и дура, - мрачно изрек Сенджу, развернулся и ушел. Изуна пожала плечами, наощупь подобрала меч и только потом поняла, что не знает, как вернуться обратно. Чертов Сенджу! Не сказать, что она искренне была рада миру с Сенджу. Сенджу были мстительными тварями, которые убивали детей и женщин, вырезали пленным глаза и перехватывали миссии, лишая клан Учиха заработка. У них были хорошие ирьенины и не было репутации «алоглазых дьяволов». Живя с ними, Изуна очень четко поняла сущность различий между их кланами. Пока Мадара и Хаширама строили где-то там деревню, кланы продолжали жить своей жизнью в шатком перемирии. Сенджу не приходилось заботиться о дровах, пропитании и лекарствах. С мокутоном и врожденной предрасположенностью к стихиям воды и земли, их посевы всегда вырастали обильными и урожайными. У них были в ходу расшитые ленты, заколки для волос, украшения для дома. У них было полно таких мелочей, о которых порядочный Учиха даже не задумается – зачем нужны статуэтки и бонсаи, если прохудилась крыша и моль проела запасы круп? Но, наверное, что-то в этом перемирии было. Изуна слышала, как старуха Сенджу, ругаясь, лечит неловко подвернувшего ногу бойца Учиха, слышала, как хихикают стайки девчонок, обсуждая кто красивее – юнцы Учиха или Сенджу, слышала, как мальчишки соревнуются в ловле жуков, а потом подкидывают их визжащим девицам, не разделяя кланы. Это было хорошо. Это и был мир. …И когда Изуна в четырех спаррингах из пяти вкатала гаденыша мордой в землю, это тоже было хорошо. Тобирама отплевался от пыли и, неожиданно, совсем не расстроился. - Растешь, ворона! Тренироваться с клятым альбиносом оказалось неожиданно здорово. С ним можно было не сдерживаться, боясь причинить лишний вред, можно было обменяться новыми взаимными оскорблениями и припомнить старые; и для того, чтобы он перестал ее недооценивать требовалось лишь хорошенько вывести его из себя. Это было легко. За тысячу гребанных схваток она изучила его так, как, наверное, к нему не приблизилась ни одна из липнущих к альбиносу (женатому мужику!) девок; она знала, что если хорошенько стукнуть его левую ногу, он начнет хромать (когда-то она хорошенько проткнула ее кунаем), знала, что к атакам сзади он куда более осторожен, чем ко всем остальным, знала, что если задеть в разговоре его брата или выплюнуть ему в лицо свое отвращение, его сердце зайдется яростным стуком, пульс участится, и он отчетливо скрипнет зубами. У Изуны был старший брат, и за него она готова была умереть. Она бы стала последней крысой, оскорбив старшего брата Сенджу. И поэтому она шипела о том, насколько у него, Тобирамы, кривая рожа; язвительно припоминала все его промахи, неудачи и просчеты; превращала каждую возможную словесную баталию в девчачью потасовку с расцарапанной когтями рожей и выдернутыми клоками волос. Тобирама злился первые несколько раз, а потом его знаменитые мозги пришли в действие и он лишь снисходительно хмыкал, словно она была бахвалистой глупой девчонкой. Изуна чувствовала, что, наверное, ей стоило бы выйти из себя, разъяриться, как тогда, когда она еще могла видеть; но, похоже, слепота без дьявольских глаз и вправду действовала на нее успокаивающе – его хриплый смех звучал забавно, а рассказы всегда казались красивыми и интересными. Их поединки, наконец-то, были безжалостными. Такими, словно он признал ее равной. Мечта их братьев была прекрасна. Тут пахло молодой весенней листвой, свежестью бурной реки и миром. Она шла, вцепившись в рукав Тобирамы, по недостроенным улицам Конохи (что за глупое название, брат!). Слышала ругань строителей, шорох камней и звонкий смех неугомонных детишек. Тобирама был одет по граждански: его шаги были легче обычного, не доносился лязг доспехов, не скрипел в ножнах меч. Но в его волосах гулял ветер и чувствительную кожу обнимало солнце; Изуна чувствовала исходящий от него жар, и словно видела его недовольно искривленное лицо, сощуренные, ослепленные солнцем красные глаза и белесые ресницы. Он был теплым. - Хаширама предложил нам выбрать место для дома в деревне, - сказал он, обернувшись. – Ты уверена, что не хочешь большой дом? - Сам будешь в нем убираться! – фыркнула Изуна. – На большее, чем кухарка, я не согласна, не хватало еще одной толпы сумасшедших девок в нашем доме. Тобирама расхохотался. - Ну, они все что-то делали. Убирали, стирали… - …клеились к тебе, - мрачно закончила она. – То, что я слепая, не значит, что я ничего не вижу. Кобель! Он усмехнулся, отцепил ее руку от складок рукава и взял в свою ладонь. Это был мир. Изуна не видела, но отчетливо чувствовала, как зашелестел листьями ветер и взмыли в воздух стайки щебечущих птиц, как устремилось вверх высокое-высокое небо. Мирное небо над их головами. Он коснулся ее руки… и Изуна внезапно ощутила, как его пульс отдается в ее кончиках пальцев.