Последняя песня

Среди монотонного гула питейного зала, в который сливались неразборчивая уже на двух шагах человеческая речь, шарканье ног и шелест платья, чистый звук идеально состроенных лютневых струн ударил по ушам, как бьет в глаза узкий солнечный луч, нащупавший крошечный лаз среди обложивших небеса низких грозовых туч. Седовласый рыцарь, сидевший на отгороженной от простолюдинов "чистой" половине (хотя чистой ее можно было назвать весьма условно) оторвался от негромкого разговора со своим младшим спутником и внимательно прислушался. Почти полностью выбеленная голова с аккуратной бородкой совершила немало поворотов на всё еще крепких плечах, пока не был вычислен источник чужеродного звука. Музыка металась от стены к стене, гуляла между полом и потолком, проскакивала меж плотно набившимися человеческими телами, гасла в густо накрахмаленных складках многослойных юбок, тонула в объемистом чреве добропорядочного бюргера, зашедшего скоротать пасмурный вечерок за кружкой горячего глинтвейна, поэтому понять точное местоположение музыканта было отнюдь не рядовой задачей. Столь же непросто оказалось и определить изначальный мотив. Мелодия то растягивалась протяжным легато, вызванным скольжением тыльной части охотничьего ножа вдоль поющей струны. То вдруг рассыпалась задорным тремоло от теребящего струны кончика всё того же ножа. А то и вовсе обрывалась на секунду, после чего следовал немедленный взрыв хохота – похоже, загадочный менестрель таким образом выделял особо важные места, где каждое слово имело значение (а то и два), отчего услышать его без помех было необходимо для дальнейшего понимания сюжета. И вдруг широкое обветренное лицо рыцаря, словно вырубленное несколькими ударами топора из грубой колоды, раскололось надвое от искренней улыбки, омолодившей его на целый десяток лет: - Да это же "Монах и монашка"! Ну конечно, как я мог не узнать?.. Старый боец был слишком строг к себе. Незатейливая народная прибаутка в руках неизвестного мастера превратилась в произведение искусства, достойное звучать под сводами дворцов владетельных сеньоров, а не в грязной придорожной харчевне. - Приведи его! – тоном человека не привыкшего слушать возражения попросил он еще одного пожилого рубаку, оставшегося стоять перед входом на "господскую" часть зала. - Эй, бродяга! – тот немедленно растолкал железными локтями неблагородную публику, жадно внимавшую столь талантливому музыканту. – Тебя желает узреть мой господар… - Я вас умоляю… – лютнист поднял на воина удивительно ясные глаза, никак не вязавшиеся с весьма заметной проседью в длинных убранных назад волосах. – Зачем такому важному господину видеть столь недостойного мизерабля? - Виколг Остеррайкский сам решает, кого и зачем ему видеть! – отрезал солдат. - Это так странно, что даже интересно, – наигранно удивился менестрель. – Остеррайкского виколгства не существует большую половину моей жизни, а виколг есть и даже отдает приказы. Простите, друзья, но я не могу пропустить такое чудо… Певец поднялся, бережно прижал к груди лютню и степенно последовал за ратником, который то ли не услышал издевки, то ли посчитал несущественным, каким именно образом будет выполнено распоряжение его хозяина. - Сядь и выпей вина, – в своей категоричной манере приветствовал рыцарь певца. – А когда выпьешь, скажи, можешь ли ты сыграть россенвельдский боевой марш? - А известно ли уважаемому виколгу, что Россенвельда давно уже нет, а за его символы или песни здесь бьют плетьми и даже вырывают ноздри? - Я не спрашиваю, каким именно образом тешит себя пятнистая гиена, успевшая впиться зубами в ляжку умирающего льва. Я говорю, что если ты сумеешь сыграть для моих друзей то, о чем я тебя прошу, тогда получишь… – воитель ненадолго задумался. – Скажем, десять злотых. Ты сможешь пару месяцев не унижаться по тавернам, а по-барски жить в лучших номерах в городе. - Боюсь, что десять злотых совсем не то, что я бы хотел получить… - Так назови свою цену и не ломайся, как селянка на первой ярмарке! – рыцарь начал выходить из себя, но бард был совершенно спокоен. - Я уже не надеялся увидеть тех, кто не боится назвать имя страны, за которую стоит умереть. Я буду играть для вас бесплатно там, где вы скажете, и столько, сколько вам будет нужно. Пусть Россенвельда нет, но пока мы живем, он живет вместе с нами…