Последняя песня

Безоглядно окунувшись в пучину боя, бард неожиданно начал слышать музыку. Она была везде. В барабанах конских копыт и цимбалах щитов, в перезвоне клинков и предсмертных криках, в ударах стали о сталь и хрусте ломающихся костей и древков, в бряцании проламываемых доспехов и приглушенном громыхании падающего тела. Она рвалась изнутри, целиком заполняя его сознание, и выплеснуть ее из себя можно было только песней. Бывший менестрель рубил и колол, атаковал и увертывался, а затем атаковал снова. Он не мог петь. Он дал слово. Его нежно обожаемая лютня, прошедшая с ним сотнями дорог, проселков и тропинок, еще вчера должна была превратиться в обгорелую головешку. Но не превратилась. Тогда, поднимаясь после короткого привала, он положил свою единственную спутницу жизни в костер, как символ отречения от минувшего. Но не знал, что в отряде Остеррайкского виколга привычка заметать следы вошла в плоть и кровь. Юный оруженосец затушил костер из кожаного мешка с водой, которой размывали угли и конские "каштаны", чтобы никто не мог узнать, как давно они оставлены. Чуть подкопченная лютня стала его законной добычей. Сбитый с коня, бард еще какое-то время яростно и жестко дрался на земле. Здесь песня о его первом сражении стала тише, но продолжала не менее нестерпимо ломиться наружу, пока ее тягучую, властную, завораживающую мелодию не оборвал булатный шестопер, перебивший ключицу, соскользнув по закрытому шлему. *** Голова гудела. Вместо прежней музыки боя теперь лишь громко стучало в висках. Застежка шлема сорвалась с ремешка, и смотровые щели оказались смещены в сторону. Сподвижники последнего Остеррайкского виколга как один полегли в своей жертвенной атаке, но кто взял верх? Лежащий на спине менестрель попытался открыть забрало и застонал от боли – левая рука отказалась слушаться… Стянув шлем одной рукой, он посмотрел по сторонам и чуть не заплакал с горя – неужели всё закончилось разгромом? Бард увидел гурьбу людей, переходящих от одного поверженного россенвельдца к другому. Возглавлял их высокий молодой мужчина в красном плаще с песцовой оторочкой, прикрывающем дорогие рыцарские латы. Если боец подавал признаки жизни, его о чем-то спрашивали, после чего либо высвобождали из доспехов и перевязывали, либо разговор завершал короткий удар мизерикордии сверху вниз. Певец закрыл глаза и притворился бездыханным. Умом он понимал, что выбрать нужно будет второе, но именно в этот момент ему как никогда захотелось жить. Кем угодно, как-нибудь, в любых условиях, просто жить, жить, жить… Крепкие пальцы ощупали его голову, шею, тело, перешли на руки. От первого же касания левого плеча музыкант не смог сдержать крика. Пришлось "очнуться" и с большим трудом сесть, опираясь на правую руку. - Ничего страшного, – утешил его пожилой человек в долгополой мантии. - Полгода в лубке и будешь как новенький. Лекаря вежливо отстранил предводитель победившей армии: - От имени Россенвельда благодарю тебя, воин. Рад, что ты не нуждаешься в последней услуге. Скажи, какой ты желаешь награды? Пойдешь ли ко мне на службу? Менестрель, готовившийся достойно встретить смерть, лишь ошалело хлопал глазами. Пауза затянулась настолько, что кто-то из придворных не выдержал: - Отвечай, когда тебя спрашивает Хранитель Престола! Ватпам Аашвар сделал нетерпеливый жест "помолчите!" и наклонился к музыканту: - Я знаю тебя. Ты – Дилор Пеквар, автор "Баллады одинокого путника". Хвала Небесам, что такой человек побывал в этой битве и выжил. Никто лучше тебя не сложит песню о подвиге безымянных героев Россенвельда. Проси у меня всё, что хочешь, ибо то, что случилось на этом поле брани, должно остаться в памяти потомков… Певец помотал головой, но молодой повелитель на него уже не смотрел. Он резко выпрямился и шагнул куда-то в сторону. А песнь боя тем временем зазвучала вновь. Внезапно нахлынув, подобно летнему ливню, она захватила все мысли и чувства, а на мелодию начали одно за другим накладываться слова, сливающиеся в затягивающе ритмичные строфы. Не в силах противостоять ее чарующему воздействию, Дилор хрипло каркнул каким-то не своим голосом: - Я сочиню для вас песню. Но она будет последняя. Слышите? Последняя!.. Ватпам Аашвар не слышал. Стоя на коленях перед обезображенным телом бывшего виколга, хранитель россенвельдского престола с монотонным железным гулом бился кованым переносьем о пробитый панцирь старого рубаки, раз за разом повторяя: - Простите, учитель, я опоздал… Простите меня… Простите, учитель…