Что случилось с Вероникой Лодж

История первая. Драконовое дерево. Вероника. Время оконных рам. Понедельник. В мире есть много вещей, которые я люблю. Например, я люблю оконные рамы. Остатки соскоблившейся краски впиваются в подушечки пальцев, я расправляю ладонь и глажу по ним, как по снегу, а медузы в моем подсознании забираются под ногти и щекочут. Я чувствую, как они своими присосками гладят меня вдоль линии жизни, расслабленно выгибаюсь в спине и выдыхаю. Я сутулюсь и сказал мне об этом не абы кто, а доктор, но это даже хорошо. Я представляю собой огромный ком из каштановых волос, (находя их мой брат постоянно орет, что я опять испачкала его идеально чистую подушку) язык без костей и тонну (как мне кажется) одежды. Все начинается утром понедельника. В пыльном и старом шкафу в прихожей я нахожу картину. Офигенную, на самом деле. Я не понимаю, что на ней нарисовано, но неровности на полотне изображают деревья. Я глажу по ним костяшками. Она большая — практически два обхвата моей талии. Я стою, упершись локтем в стену, и чувствую небольшое скольжение по футболке. Картина выпирает огромной фарфоровой глыбой, и мне очень сложно удержать ее в руках. Кто-то стоит в дверях. Я слышу оглушающий звон подвесного колокольчика. Он опустошает мою черепную коробку. Мать спрашивает, что я делаю на первом этаже, а я говорю, что просто спустилась поесть. На самом деле еду мне готовит она же и этот аргумент сразу теряется. Она говорит: — Довезу тебя до школы, — и выходит на улицу через распахнутую дверь. Я плетусь за ней. В машине пахнет озером. Когда-то давно отец возил меня на рыбалку, но я не знаю, сколько поймала: одну или может быть три? Мне об этом не сказали. В этом и состоит плохая сторона слепоты: ты никогда не узнаешь, сколько рыбы выловил, а если и узнаешь, то только от других людей, но не факт, что они скажут правду. Хорошая состоит в том, что обязательно найдется тот, кто поможет тебе перейти улицу. По пути в школу я даже пытаюсь открыть окошко. По радио говорят, что небо светло-голубого оттенка, без единого облачка и дождя вроде как не намечается. Это хорошо, потому что по выходу из дома я не захватила с собой дождевик. Мы стоим в пробке. Машина слишком резко останавливается и делает небольшие рывки. Я всегда говорила, что нужно покупать авто подороже, потому что в таких вот задрипанных подержанных тачках меня тошнит. На улице пахнет плохо прожаренными на сковородке кленовыми листьями. Сперва они желтые, потом пропитываются маслом и становятся коричневыми и скукожившимися. Мне все так же непонятно, как из одного цвета образуется другой. Где-то я слышала, что многие из вас верят во всякую дребедень, например, что черный — все цвета в мире, замешанные в одной банке, а белый и не цвет вовсе. Но это не так. Потому что если белый — не цвет, то что тогда я ощущаю, сильно потирая глаза? Мне, вообще-то, в школу ходить не нужно. Только найти учителя на дом, а у матери с этим проблемы, потому что она хочет, чтобы он был хорошим, добрым, умным, красивым, желательно мужчиной, и она искренне не понимает, почему это не может быть один и тот же человек. Я все еще думаю о той самой картине. Мы можем повесить ее в моей комнате или в холле, и почему только она валялась вместе со старыми ненужными вещами? Я бы хотела сказать, что она красивая, но не понимаю в этом абсолютно ничего — хорошо, что она большая, потому что разве могут некрасивые вещи быть величиной с две мои талии? Если люди делают что-то большое, то оно, несомненно, красивое, потому что зачем тогда стараться? Я все еще сижу в машине. По радио играет один из тех медляков, которые нравились мне в детстве. Я прикусываю кончик языка, потому что именно такие ощущения у меня вызывает музыка. Я чувствую запах духов еще до того, как мать открывает автомобильную дверь. Честно говоря, я могу чувствовать многие запахи, поэтому у меня очень часто кружится голова. Мать говорит, что учителей мужчин, которые готовы взять ребенка на домашнем обучении в школе нет. Я не совсем понимаю, почему нам нужен именно он. — Разве там нет женщин? — спрашиваю я. — Нам не нужны женщины. С ними семьи не построишь. Нет ничего глупее этой фразы, даже то, как я в детстве легла на муравейник не является настолько абсурдным. — Разве учителей нанимают для того, чтобы строить семейную жизнь? И потом, ты женщина, но мне нравится наша семья. Кажется, я говорю что-то глупое. Меня сразу же обдает приливом холодного воздуха — наверное мать всплеснула руками или покачала головой. Я умею ориентироваться в запахах, даже в тех, которые обычный человек не чувствует. Я что-то вроде собаки ищейки и сейчас я чувствую что-то, похожее на раздражение. Оно скапливается в воздухе, словно никотиновые кольца. Докасаюсь плечом до спинки соседнего кресла. Оно отзывается неприятным покалыванием в области шеи. Такое уже было, когда я по ошибке дотронулась до накаленного утюга. Мать тогда сказала, что это простительно, ведь я этого не видела, но по-моему калечить себя нельзя не при каких обстоятельствах. Я снова спрашиваю, почему нам нельзя нанять женщину. Наверное, это потому что у меня когда-то была девушка, еще в другом городе, и темы этой мы не касались очень давно. Но она была и сплыла, как резиновые уточки, которые я пускала на воду в детстве, а затем они исчезали из-под моих ладоней. И я всегда думала, что их унес какой-то дяденька, который за них принесет мне горы конфет. Как потом выяснилось, они просто тонули, потому что я принимала за них самые обычные речные камни. Так вот, эта девушка была таким же речным камнем и наши отношения, какими бы они не были, ушли под воду. Мне хочется добавить, что я не предложу ей ничего такого, что предлагала той, но это лишнее. Мать отвечает, что человек должен быть перспективным, а лишние знакомства мне ни к чему. Я спрашиваю, почему женщина не может быть перспективной, и мать устало кладет ладони на руль. Я слышу, как лопается воздух у нее между пальцев. — ладно, — вяло говорит она, — завтра подыщем тебе учительницу. * Пятница Когда я просыпаюсь, понимаю, что еще ночь. Я лежу на кровати, а мой попугай молчит. Отец купил мне птицу, чтобы я могла ориентироваться, когда ночь, а когда день, потому что ночью они спят, а у меня нет занавесок, чтобы воссоздать искусственную темноту. Вдыхаю воздух правой ноздрей и заламываю костяшки пальцев. Мне снится сон. Колени превращаются в молотые яблоки, живот каменеет, вокруг — тишина. Она говорит со мной скрипящими половицами на первом этаже. Я начинаю взлетать, поднимаюсь все выше и выше. Кажется, я готовлюсь к прыжку в воду, и когда выныриваю, нахожусь в той самой комнате. Что-то не так, потому что я помню, как мама закрывала окно. Сейчас же меня обдает прохладным скрипучим ветром по самые щиколотки. Наверное, я не в своей комнате, ведь в ней всегда пахнет лесом. Я ступаю по прогнившим опилкам и еловым иголкам, карабкаюсь через канаву и нахожу то самое дерево, взбираюсь на него по ступеням из трухлявых веток и разваливаюсь на кроне. Правда обычно мама говорит, что я просто ложусь на кровать. Для меня все иное: и кровать, и шкаф, и стул, и ковер — все пропитано запахом хвои, окно — большущее дупло, трогая которое остаются порезы на подушечках пальцев, книги — пережеванные листья подорожника, и сама я — житель такого вот леса, его слуга и вечный обитатель. Сейчас ничего не щекочет мои пятки. Все, что я слышу — гул из окна. Оно не закрыто, потому что зачем ему быть закрытым, если его никто не закрывал? Мне становится жутко, потому что я понимаю, что нахожусь не там, где положено. Я выхожу из помещения и спускаюсь по лестнице. Пальцы ног саднят, ладони потеют, и я боюсь, что полечу вниз, но все обходится. На первом этаже — тиканье часов, шершавые дверные коробки, замазывающие трещины перекисью стены и гул. Он становится все громче и громче, у меня звенит в ушах, волосы колышутся, как сумасшедшие. Я ступаю в коридор, сливаюсь с асфальтово-твердыми обоями и выставляю вперед правую руку. В углу нахожу ту самую картину, о которой узнала сегодня утром, провожу костяшками по аппликации, поднимаю ее на уровень головы и утыкаюсь носом. Не знаю зачем. Это точно асфальт, потому что такие же ощущения у меня были, когда я упала с велосипеда и пропахала носом до соседского дома. Сейчас я чувствую себя так же, как и тогда, с условием того, что мне не больно, но точно так же страшно. Потому что я не представляю, что случится через минуту и даже меньше. В коридоре кто-то есть. Он сливается со стенами, прямо как я с деревьями в своей комнате, от него пахнет стоптанной травой и растертыми фиалками, а я знаю, что от доброжелательных людей пахнет апельсинами или паприкой. Большой палец будто освобождается от ногтя. Ладонь заполняет теплая липкая жидкость. Этот кто-то стоит рядом со мной. Он дышит мне в спину — его дыхание ударяется о мочку уха. — Уходи отсюда. Мне неприятно. В скрежете кресла-качалки я слышу его фразу. Наверное, вы никогда бы не смогли опознать голос именно так, но я знаю, что он есть и это не какие-то там сказочки на ночь. Тишина облепляет со всех сторон. Мои догадки гуляют где-то слева, там, где отыскать их я не смогу. В голове радиоволнами бьется уверенность, что кто-то стоит прямо у меня за спиной. Я кладу картину на место. При себе у меня остается жжение в области большого пальца и мелкая царапина на носу. Я хочу спросить, что происходит, но этот кто-то исчезает. Когда я поворачиваюсь к лестнице, все скрипы стихают и никто, кроме меня, не замирает у глиняных стен. Я решаю, что надо подняться наверх, делаю вдох и, облокотившись о перила, встаю на первую ступеньку. В месте, куда я возвращаюсь, пахнет хвоей. Я устраиваюсь на кроне дерева и накидываю плед из нескольких сотен еловых иголок. И все-таки мне кажется, что чтобы очутиться там, где ты хочешь, недостаточно подняться по ступеням. Я снова засыпаю, и на этот раз мне снится что-то другое, о чем я уже не могу вспомнить утром. Увидев меня, мать спрашивает, зачем я раскидала все одеяла и открыла окно. Я отвечаю, что не знаю, но умалчиваю, что это мог сделать кто-то, кто не я.