Что случилось с Вероникой Лодж

Вселенная, в которой я умерла под «Аэросмит». Мама заходит ко мне в одиннадцать утра. — Ты готова? — говорит она, по ее голосу ползает рой пчел, и мне не хочется отвечать абсолютно ничего. Я все еще думаю о тех странных снах. Цифру два можно приурочить к чему угодно, мне пришлось сталкиваться с этим два раза, но в голову лезут приходы Бетти, а их было больше двух, так что она здесь не причем. Я отвечаю, что спущусь через пару минут. Сегодня мы должны отправиться в гости к Блоссомам, время для этого мама выкраивала с прошлого месяца, да и я не против погостить у Шерил. Когда она находится рядом мне становится лучше и приходя домой я чувствую, как вся моя одежда насквозь пропиталась ее духами. Я люблю Шерил, честное слово, и мы ссорились только один раз в жизни, когда она не разрешила мне прийти к ней послушать Джастина Бибера. Нам было по девять, и я долго обижалась на нее, но затем это забылось. Из-за такой фигни нельзя разрывать общение. Это же глупости. Мы садимся в машину. Мама включает радио. Я не могу петь. Леннон подбирается ко мне, скрипя своими запятыми — лезвиями и их невозможно не услышать. Они вспарывают мое сознание, раз за разом разжижая мозг. Этому нет спасения. Моя болезнь длится целую вечность. И либо мои часы безмерно спешат, либо вечность слишком мала. Я люблю множество вещей: настенные ковры, толстенные книги, недовольные голоса, запах просроченного молока. Я люблю жить, как живу и верить, во что верю. Я делаю это здесь и сейчас, а не когда-то потом. Я люблю платья без застежек на спине, лимонные конфеты, сонный режим, и еще много-много всего. Больше всего на свете я ненавижу вину. Вина лишает человека аппетита и сна, а детей и жен — отцов и мужей. Вина заставляет совершать необдуманные поступки, она зависает над головой, как огромная сосулька, соскользнувшая с крыши. Вина — самое худшее, что только можно представить. Я не хочу, чтобы мой брат чувствовал что-то подобное. В моем следующем сне я сижу на кухне, вокруг порхают остатки молчания. Я провожу ладонью по шершавой скатерти. Крупицы соли заползают под ногти. Я слышу шаги. Они елозят по полу, словно старые шлепанцы по гальке, правая нога ступает вперед левой и в какой-то момент все затихает. Я уже давно умею определять людей по походке, и эта кажется мне безумно спокойной. Я ее знаю. — Он во всем виноват, — шепчут мне на ухо. Я моментально вздрагиваю. — Нет, — кричу я, — он не виноват, это не он, оставь его в покое! Как он мог это изменить? Я порываюсь встать и накинуться на обидчика. И просыпаюсь. Кругом выстеленное гречневой крупой молчание. Воздух щекочет ноздри. В конце помещения слышны тихие всхлипы брата. Я опускаю голову. — Ты скотина! — взрывается мать, — закрой свой рот! Я замолкаю. На моем плече ютится маленькая ладошка Шерил. — Идем отсюда, — шепчет она, — вставай либо я сама тебя выведу. Я медленно поднимаюсь с места. В голове все еще крутятся слова из сна. Вставай либо я сам тебя выведу. Я держу Шерил за руку. Мы карабкаемся по лестнице. Когда она сажает меня на кровать, я задаю вопрос. — Это ты вчера была у меня дома? Шерил молчит. Тишина комкается в беруши для ушей — я перестаю слышать то, что происходит вокруг. Главное — ответ Шерил, потому что откуда она может знать эту фразу? Это как-никак связано, ведь не может же ко мне приходить какой-то монстр из детских сказок? Она, кажется, думает, что я сошла с ума. Я чувствую, как потеют мои ладони. — Ночью люди спят, — обиженно отзывается она. Я киваю. — Но кто-то не спит. — Только если на другом конце света. Я пытаюсь натянуть улыбку. Нет, я имею в виду не разницу во времени и нет, я не стану ей это разъяснять. Зачем? Ситуация итак хуже некуда, я обидела брата, и сейчас, кажется, обижу свою лучшую подругу. Ее голос тонет под песню группы «Аэросмит», и я думаю, что сегодня отличный день, месяц и год, чтобы незаметно покинуть эту Вселенную. Потому что завтра будет самый худший день в моей жизни. Я ненавижу тринадцатое октября, а тринадцатое октября ненавидит меня. Вот бы пасть в такой мир, где названия месяцев были бы перепутаны. Тогда никто бы не знал, в какой месяц или день умер кто-то из твоих близких. Шерил садится рядом, от ее волос пахнет имбирем и приправой для курицы. — Хочешь послушать что-то другое? — спрашивает она. Я отвечаю, что это совсем не обязательно. Шерил рассказывает об одноклассниках. Кто-то из них проколол себе левую бровь, выглядит это вызывающе, и сама бы она никогда не сделала ничего подобного. Для наглядности проводит ногтем по моей губе и спрашивает, нравится ли мне ощущение. Я отвечаю, что не хотела бы чувствовать такое каждую минуту. — Слушай, — говорит Шерил, ее духи затекают мне в ноздри, — не говори Тому таких вещей. Ты же знаешь, в этом нет его вины. Такое может случиться в абсолютно любой день с абсолютно любыми людьми. И не важно, что они при этом делают. Я говорю, что понимаю. — Мне просто приснилось что-то плохое. Шерил все так же придерживает меня за плечо. — А ночь тебе на что? Я думаю, как ответить. Ночь — время сна, но этой ночью в доме не спало минимум два человека. Это странно или не очень? — Кошмары снятся всем, — отзывается Шерил. — но это сны. Не более. Честно сказать, я не уверена. Кошмары снятся всем. Когда-нибудь задумывались, что такое страх? Искали ответы? Или, быть может, вспоминали? Я бы хотела рассказать все, правда хотела, и сделала бы это. Если бы могла. Вся суть в том, что м.еня подобному не учили. Да и где такое видано — человек говорит другому о том, о чем принято молчать. Могу заверить — кошмары все так же приходят. Опять же ночью. И снова заползают в меня через поры на коже. Они практически везде и мне боязно, но это правильно. Сбой системы. Ошибка доступа. Бояться не нужно. Ведь они никого не покидали. Они смотрят. Вы пытаетесь понять, откуда, но не можете. Потому что их глаза облепили все потолки и стены. Вы смотрите на одиноко стоящий в углу стеллаж и понимаете, что люди ошибаются — иконы не таращатся на людей. Это делает кто-то другой и ему для этого не нужны чужие глаза. У него есть свои, и он не прочь ими воспользоваться. Вы встаете. Вам надо пойти на кухню, это тревожит вас с самого отхода ко сну. И вы на самом деле не знаете, что именно вас ждет. Вы уже выросли и детские рассказы про существ, живущих в ночи, не пугают вас. Это все выдумки. По крайней мере, так стоит говорить другим людям. По вашей спине пробегает табун мурашек: сто, а может и тысяча, слишком холодные и влажные, чтобы списать все на открытое в комнате окно. Дело вовсе не в этом. * Несколько правил хорошего тона. 1. Всегда улыбайся, когда тебя зовут по имени. 2. Заканчивай фразу вопросом «а вы?» 3. Никогда не обвиняй своего брата в смерти отца. Я говорю об этом Бетти. Она сидит рядом и ловит мои слова, как назойливых мух. Я рассказываю слишком много, у меня начинают скрипеть зубы. Я даже шучу, мол, не зря всех учат быть вежливыми. Я доверяю Бетти. Возможно, у меня было не так много опыта, из друзей у меня только Шерил, а мне безумно хочется рассказать кому-то о том, что произошло вчера. Мне это нужно, понимаете? Я дохожу до самого интересного. До крайней точки. — Я не понимаю, — жалуюсь я, — вдруг она наврала? Вдруг это она была у меня дома в ту ночь? — Вряд ли, — голос Бетти гладит меня по волосам, — это просто дурной сон. — Это все картина. Как только я ее откопала, сразу начало происходить что-то странное. — Не думаю, что в ней дело. Просто успокойся. — Нельзя же списывать все на простую усталость, — практически ною я. Сейчас я, наверное, похожа на ту бесполезную игрушку, которая двигает головой в такт двигателю машины. Мои ногти буквально горят, кожа покрывается отвратными волдырями — я нереально сильно хочу закончить этот разговор, но продолжить хочу тоже. Именно сейчас мне наплевать, что на меня могут смотреть, как на сумасшедшую. Для себя я подмечаю, что все равно этого не увижу и давлюсь усмешкой. Когда что-то такое длится десять лет, ты стараешься не замечать и даже подтруниваешь над собой. Потому что плакать каждую ночь — точно не вариант. Я тяну ладонь к подоконнику. Краска корябает ее, словно щенячьи молочные зубы. — Еще как можно! — выбешивается Бетти. Стул издает скудно дышащий звук. Пол впитывает в себя скрежет каблуков. — еще как можно, ведь Шерил живет в несколько кварталов от тебя, каким образом она проникнет к тебе, тем более ночью? У тебя просто выдался плохой день. Ты устала, ясно? Я складываю губы в тонкую линию. — У тебя все так рационально, потому что ты учитель. Ты вообще умеешь мыслить масштабно? Мое настроение смахивает на ураган Катрина, и мне хочется послать к чертям все, что только можно. Впервые в жизни я жалею, что мама убрала длиннющие шторы в моей комнате, потому что даже если я не вижу окружающий мир, то он видит меня. А у меня нет настроения светиться перед кем-то, как сверхновая звезда. Она обнимает меня со спины. Просто перекидывает руки через плечи и прижимает к своей тонюсенькой кофте и перечно-шершавому сердцу. Я тону в ее запахе. Он расстилается подо мной несколькими шелковыми подушками. Я улыбаюсь, она, кажется, тоже. Злость отступает. Я чувствую колтуны на подоконнике и с легкостью сминаю их в руке. Они — ничто, неполадка в системе, ошибочный код, потому что сейчас я настроена лишь на частоту Бетти. Ее дыхание прерывается, когда я насчитываю семь, руки плавно соскальзывают с плеч. Я снова одна. С каких это пор я считаю себя одинокой, когда со мной в комнате находится кто-то еще? Бетти выдыхает порывами выжженной листвы. — Все хорошо? — спрашивает она, ее голос плывет по моим ресницам. — Да, спасибо, — отвечаю я, а про себя кричу: обними меня еще раз! Я просто хочу ощутить тепло ее ладоней. Это плохо? Я кажусь себе маньяком. А вдруг тот, кто приходит ко мне ночами, это другая форма меня? Пограничная. Из другой реальности. — В любой непонятной ситуации просто делай кофе, — советует Бетти. — это самое тупое, что только можно вообразить. Зато помогает. Я киваю, в уме описывая девятый круг вокруг ее полюсов. После ее ухода я продолжаю стоять у окна. «Она нужна мне», — мелькает в голове. В любой непонятной ситуации делай кофе. Я ухмыляюсь и двигаюсь в сторону кухни.