Что случилось с Вероникой Лодж

Основы тишины На мне непонятная шерстяная шапка. Сейчас девять утра, субботняя суматоха и очень теплый воздух. — А ты уверен, что мы должны вырядиться, как идиоты? — шиплю я. Том отвечает гулким возмущенным вздохом. — Конечно! И ничего не как идиоты. На мне все еще та дурацкая тюбетейка. Том сжимает в ладони иссохший листик подорожника. — Мама, — шепчет он. За дверью слышно шебуршание. В воздухе витает запах духов с корицей и пота. — Вы куда? Голос матери окольцовывает мои легкие. Я представляю ее в образе огромного дуба с многолетними ветвями, некоторые из которых полностью отмерли. У моего Драконового дерева есть такие же — каждую ночь они овивают мои пальцы. Я просыпаюсь и остервенело дергаю рукой, пока это не прекращается. Ветви больше не сдавливают, и я успокаиваюсь. Врачи говорят, что это судороги, но у меня свои названия. Чтобы жить было проще. — Мы идем играть в новый мяч, — быстро говорю я. Не могу же я сказать, что мы собираемся пойти на стоянку, где обычно паркуется Бетти? Запах роз закупоривает мои ноздри. Мама подходит ближе, ее туфли протыкают бумажный асфальт. — Без мяча? Она не спрашивает. Это утверждение, ответить на которое не так уж просто, потому что вдруг у Тома и правда нет с собой того самого мяча? Вдруг я выгляжу перед мамой, как полный лузер, в то время, как брат стоит рядом и улыбается? Я бешено верчу головой. — Зачем тащить свой, если в парке полно чужих? Это не убедительно. Я слишком плохо отношусь к таким вещам и играть чужим мячом для меня то же самое, что ходить в общественный туалет. Том подает голос в самый последний момент. — Смотри, какие у нас классные шапки, — говорит он. Я чувствую, как увесистая теплая рука ложится мне на голову. — Похоже на безумие, — наконец отвечает мать. Мне хочется сказать, что сбегать из дома с каким-то мужиком тоже безумство, но я молчу. Воздух наполняется ароматом облепихи. Мать снимает с меня шляпу и теребит за волосы. Она соглашается. И когда только она могла не согласиться? Мы с братом выходим за калитку. Он держит меня за руку и по ощущениям она похожа на пластилин «Плей-до». Вокруг меня калейдоскоп запахов и звуков. Я слышу даже звук звука, хотя это неудивительно, ведь даже у такого понятия как звук должен быть свой звук. И что тут непонятного? Все напоминает биение часов с кукушкой — когда ты можешь понять, что прошел час только по громкому чириканью, а не по звуку звенящих стрелок. Том говорит, что до стоянки рукой подать. Я отвечаю, что не надо подавать никакой рукой, мы же не нищие или игроки в волейбол. Том смеется. По его словам Бетти садится в красную машину. Я спрашиваю, насколько она красная, как яблоко или как бант на шее щенков? Он говорит, что этот цвет больше похож на помаду нашей матери. Я киваю, потому что для меня это мало что значит. Я практически не помню цвета, только черный и белый несмотря на то, что ослепла в восемь лет. Ученые говорят, что ослепшие после пяти могут вспоминать цвета или объекты, но я не помню. Только белый, черный и Дерево. В общем, Бетти садится в машину. Ее целует какой-то Мужик в Шапке. Они уезжают. — Какая у него шапка? — спрашиваю я, — как моя? Том хмыкает. — Твоя шапка — произведение искусства. Я морщусь, потому что знаю, что брат говорит так про самые ужасные и нелепые вещи. Мы приходим домой. Мама жарит рыбу, запах с легкостью доходит до моего носа. Мне становится неприятно, потому что такое я не ем. Этот отказ всего морского произошел после того случая на речке, и я этому даже рада — мне никогда не доставляло удовольствия есть то, что когда-то было живым. — Где ты так измазюкалась? — спрашивает мать, когда я ковыляю к лестнице на второй этаж. — Не знаю, — отвечаю я, — отстань. Голова у меня сейчас забита другими проблемами. Мать остается внизу, я передвигаю ноги к комнате, держась за стену и натыкаюсь на что-то твердое. Под подушечкой большого пальца вырисовывается то самое колючее дерево. — Мам! — ору я, — что это? Мать говорит, что это картина, которую она нашла внизу, и вообще, не я ли это просила повесить ее где-нибудь в доме? Ее голос растекается по моим связкам, я стою, не проронив ни слова. Мне вдруг становится жутко неловко — какая-то дурацкая картина имеет на меня такое влияние, потому что я даже спросила у Бетти, висит ли она на моей стене. Это странно и пугающе, потому что у меня уже есть мое личное Драконовое Дерево. Зачем мне второе? Я молча разгребаю завал из собственных мыслей. Почему-то эта картина кажется очень странной. От нее буквально за версту разит жженой бумагой, и я знаю, что настоящие деревья так не пахнут. Ладно, думаю я, пусть будет в коридоре. Это кажется хорошей затеей, потому что если бы в каждом коридоре каждого дома росли деревья, жить стало бы гораздо лучше. Я называю его Деревом Номер Два. Потому что мое Драконовое Дерево не переплюнет никто. * Я просыпаюсь от сильного толчка. Мои ноги полностью в грязи, они овиты болотным илом и корнями цикория — он неприятно врезается в кожу между пальцами, царапает пятки, зато грязь обволакивает. Мне становится легче. Я внизу, под корнями своего дерева, и оно просит меня подняться. Оно говорит со мной всеми языками мира, но для общения с ним у меня есть свой собственный. Небрежно отрываю маленький кусочек коры и прикладываю к правому глазу. Где-то рядом бродит зима. Все животные и птицы спят. Но у меня закрадывается странное ощущение. Будто кто-то в этот момент не спит вместе со мной. Корни исчезают. Я стою, не понимая абсолютно ничего. Именно сейчас, без всяких сомнений, я нахожусь где-то еще, потому что не чувствую стен. Обычно от них исходит холод, зима струится по их венам, обои обволакивают звенящий воздух. Сейчас тоже холодно. Но не так. Я обвожу руками пространство. Это уже не смешно, что за шутки? Мои кости просверливают в кончиках пальцев космические черные дыры. Мне не надо видеть, не надо не на что опираться — я чувствую, что мне нужно двигаться вперед, не сворачивая. Рядом нет никаких намеков на опасность, я ощущаю запах молотого грецкого ореха, и если я не говорила, то этот запах ассоциируется с тишиной. Тишина пахнет по-своему. Что тут странного? Я все еще стою на месте. Двигаться слишком рискованно, но жизнь — одно сплошное движение. Я думаю о том, что нахожусь в непонятном месте, где на каждом шагу может быть то, что принесет мне вред, но если я не буду пытаться уйти, я останусь здесь навечно. Никто не прибежит меня спасать, потому что я даже не смогу добраться до телефона. Я ступаю медленно-медленно и этого достаточно, чтобы уловить не только запах тишины. Я буквально слышу, как кто-то дышит со мной этим самым воздухом. Я думаю о том, чтобы пойти проверить брата и маму, но вспоминаю, что понятия не имею, где нахожусь. Единственное, что я знаю — в этом месте я не одна. Кто-то не спит вместе со мной. По моим ладоням стекает тишина, такая же зловещая, как в песнях группы «Аэросмит». Она заползает под ногти, я с силой сжимаю кулаки, сердце начинает биться в два, а то и три раза чаще, но что я могу? В этой ситуации я — ничто, очередная жертва, не знающая, куда бежать и где скрываться. Этот кто-то уже нашел меня, так какой в этом толк? И тогда я просто поворачиваюсь. Тишина обедает моими взъерошенными волосами. — Если ты не уйдешь, я выведу тебя сам, — шепчут мне на ухо. Я даже не вздрагиваю. Тишина лижет мои ботинки. Мне нужна мое Дерево, срочно, без каких-либо задержек и оправданий, потому что я больше не хочу находиться там, где нахожусь. Мне не страшно, просто слегка неприятно. Слизь прилипает к моим ногам и мне кажется, что именно так тишина и серость вселяется в людей. Я думаю о том, что все это сон. Голос хрустит моими собственными костями. «Все», — думаю я, — «если сейчас я не окажусь где-то еще, то гореть мне синим пламенем». Я заламываю указательный палец. И просыпаюсь.