узорами рубцовыми

— Мы больше не разговаривали, — Вильде ёжится, непроизвольно задевая рукой уже зарубцевавшийся разрез, сползающий ближе к левой стороне грудной клетки, — если честно, мне больше не хочется. Сказки сказками, а помереть от вспоротой грудины не хочется никому, похоже, кроме этого самого Криса из выпускного класса. Разве что ещё и Еве. Она словно стоит на перроне, смотрит на приближающийся поезд и думает о том, насколько далеко колеса протащат её кишки по прогнившим стареньким путям. Это же надо быть такой дурой, чтобы написать этому Крису и спрашивать о том, сколько раз он уже целовался не с теми и почему всё ещё жив. А может быть, у Мун просто едет крыша от осознания того, что она одна-одинёшенька в этом грёбаном мире, в котором у каждого есть вторая половинка; у неё, конечно, тоже есть, но в жопу этого козла Юнаса. — Ева, ты с нами? — Нура смотрит на неё внимательно, глаза в глаза. — Да, да, — Ева мотает головой и давится омерзительным чувством недосказанности, она к такому не привыкла; девочки делятся с ней всем, а она умолчала о том, что сегодня вечером встречается с Шистадом, чтобы всё обсудить.

///

Ева сидит в кафе с парнем, который совсем не Юнас, и чувствует себя словно в другой вселенной; во вселенной, в которой она могла бы любить кого угодно, а не того, кого любить вроде как нужно, и то только для того, чтобы не откинуться раньше времени. — Ты такая странная, — смеётся Крис, смотря на неё немного исподлобья, — может быть, выпьешь? Ева отчаянно качает головой, хватаясь за предложенный бокал белого сухого. Она понимает, что Крис в этом мире что-то вроде бабника, хотя она о таких ни разу и не слышала, это ведь приравнивается к самоубийце; лучше уж один раз выстрелить себе в голову, чем методично себя мучить. — Не переживай, я приставать не буду, — вздыхает Шистад, и улыбка у него сразу становится такая добрая, что Ева ему верит, как маленькая, наивная девочка, но просто проблема-то далеко не в приставаниях. — Я не поэтому, — она говорит тихо, почти шёпотом, — ты мог бы мне показать? Мун опускает глаза, зажмурившись, она, вообще-то, хорошая девочка, разве что прячет бутылочку-другую вина под кроватью, но законом это не карается, а хорошие девочки о таком не просят, тем более, если у них уже есть «родственная душа». Шистад смеётся, опуская голову чуть ли не на стол; Ева кажется ему маленькой зашоренной девочкой, которая больше всего на свете боится поверить в то, что в мире всё не совсем так, как ей рассказывала мама. — Не боишься? — Крис резко перестаёт улыбаться, и его лицо принимает страшно угрожающее выражение. Ева вздрагивает, невольно задевая голыми коленями шершавый низ стола, но вполне уверенно утвердительно кивает головой, пытаясь не показаться трусихой. Мун уже успела вообразить себе такое, о чем даже Крис никогда бы не подумал: самая бредовая история — это стальное сердце; не зря же он вроде как бабник, а всё ещё не умер. — А сколько у тебя было этих?.. — аккуратно спрашивает Ева, у которой страх в глазах моментально сменяется зудящим интересом. — Кого именно? — серьёзно спрашивает Крис. — Не твоих «родственных душ», — Мун говорит это по привычке обыденно и видит, как Шистад неприятно ёжится, будто от укола. — В разных смыслах по-разному, — пошловато улыбается Крис, и теперь уже очередь Евы ёжиться; она, может быть, и наивная девочка, но не глупая дурочка, Шистад только хочет казаться перед всеми открытой книгой тире бабником с маленькой буквы. — А в тех смыслах, которые приводят к летальному исходу? — настойчивее говорит Мун, показывая, что она хоть и видит такого человека в первый раз, отступать и забиваться в угол под напускной маской «опасного парня» не собирается. — Раз семь, я точно не считал, — он пожимает плечами, хватаясь за бокал вина, и осушает его почти до конца; Ева спорить готова, что Кристофер Шистад каждый такой поцелуй обводит в календаре красным.

///

Они идут по желтоватой от фонарей улице на расстоянии двух вытянутых рук друг от друга. Ева сильнее кутается в своё чёрное шерстяное пальто, пытаясь спрятать озноб от промозглой погоды и от того, что она идёт к незнакомому парню домой, чтобы обследовать его грудную клетку; какая-то несусветная чепуха. — Мне кажется, что ты себя за что-то наказываешь, — из-за чрезмерной проницательности говорит Ева и сразу же чертыхается про себя; «никому твои жалостливые вздохи утешений не нужны, Мун». Крис её игнорирует, пропускает сказанное мимо ушей и достаёт из новенькой глянцевой пачки сигарету с якобы посеребренным фильтром. Ева радуется, что хотя бы не послал, и на том спасибо. — А ты не пробовал найти её? — Мун ведь всё понимает, не хочет лезть, а остановиться не может. Шистад смотрит на неё внимательно и выдыхает плотное облако дыма куда-то в сторону, чтобы не показаться невоспитанным. Если сначала Ева выглядела для него наивной и неосведомленной девочкой, то теперь она похожа на назойливую муху, которая лезет совсем не в своё дело. — Это не для меня, — Крис затягивается ещё раз, топя мысли о том, что хотя бы с кем-то поделиться стоило бы, в никотиновой бомбе, — я против системы. Мун фыркает себе под нос и думает о том, что Кристофер наверняка, как и она сама, выкинут на помойку за ненадобностью, а сейчас просто храбрится. И где-то в глубине разливается тепло, успокаивающее писклявым голоском в эгоистичных завываниях «вот видишь, ты не одна такая». Они подходят к многоквартирнику — не к такому, в котором Нура снимает квартиру, а к такому, от которого у Мун дыхание перехватывает. Она смотрит наверх, открыв рот, словно удивленная луной маленькая девочка, и хлопает глазами; просто ей почему-то кажется, что этот дом настолько далеко от её района, что она ни разу не видела его, будто она вообще не из Осло. — Теперь я поняла, тебя просто каждый раз зашивают золотыми нитками, чтобы не порвалось, — бубнит Ева, заходя в лифт. — Это не зашивается, — и Крис опять усмехается, хотя ведь абсолютно нечему, люди от такого обычно бросаются в рыдания. Мун молчит, давя в себе жутко несуразное желание броситься ему на шею и гладить по голове, жалея до самого рассвета; откуда ты такая сердобольная только вылезла, Ева. Шистад кидает куртку в прихожей и проходит внутрь, не приглашая Мун с собой. Она находит его через пару минут на огромной светлой кухне со стаканом скотча в руке; чтобы выставить своё уродство напоказ, нужно быть либо в стельку пьяным, либо очень влюблённым — простая арифметика. — Я бы и тебе советовал, — Крис кивает на бутылку, которая стоит на пустом столе. Ева осматривается по сторонам, подмечая, что в этом доме всё будто бы неживое. Если сначала всё это вызвало восторг, то теперь вызывает какой-то неспокойный трепет внутри, словно за спиной стоит маньяк с огромным топором; Ева вздрагивает и резко оборачивается. Она бы отказалась от алкоужинов, но атмосфера давит настолько, что Мун не удосуживается хотя бы попросить стакан и пьёт прямо из горла. — Показывай, — требовательно восклицает она, ставя бутылку обратно на стол и совсем не по-дамски утирая рот от излишков виски. Шистад на секунду замирает, в глазах у него читается вполне ожидаемое «может быть, не стоит», но обратного пути нет, он уже пообещал этой наивной девчушке, что покажет, насколько несовершенным человеком можно стать в этом мире. — Боже, — Ева закрывает ладонями рот, с опаской перебирая в голове все уроки анатомии в школе; невольно кажется, что это заразно. — Не бойся, ничего страшного, если ты дотронешься, не случится, — успокаивающе говорит Крис, стягивая рубашку окончательно, и бросает её куда-то за стол, ближе к холодильнику, — если, конечно, это будут не мои губы. И Ева, вроде бы, должна сохранять серьёзность, но она цокает, закатывая глаза, потому что даже в такой момент Шистад умудрился пошутить, хотя шутить тут совершенно не о чем. Мун подходит ближе и смотрит на рану, которая точно больше десяти сантиметров в длину. Она поднимается от последнего ложного ребра на левой стороне почти до середины груди. Ева готова поклясться, что видит кусочек грудины рядом с оттопыренным, будто бы размокшим мясом. — Вильде сказала, что это заживает быстро, — Мун тянет пальцы ближе, пытаясь дотронуться, но в последний момент осекается. — Первые раза два, — спокойно говорит Крис, будто это не он — почти труп. Ева смотрит в его пугающе спокойные глаза и не выдерживает, хватает виски со стола и глотает, давясь через силу. У Мун весь мир за последний месяц рухнул, а потом собрался заново в совершенно неузнаваемое место, и от этого в голове у неё творится невообразимый бардак, она даже не представляет, что теперь делать. — Эй, стой! — Крис вырывает бутылку у неё из рук, проливая содержимое на пол. — Успокойся. Ева смотрит на него, как затравленный зверёк, и боится сказать хотя бы слово. Крис кажется ей чудовищем, а самое ужасное — она в таком отчаянии, что очень хочет стать такой же, как Шистад — обманчиво свободной.