Рушат(ся)

      Они должны встретиться у входа в магазин.       В отличие от Конгфоба, он не пытается выглядеть лучше, чем есть, он не наряжается как-то по-особому, хотя ему кажется, что он всё равно слишком долго стоял перед зеркалом, пытаясь одеться поприличней. Он не модник, опять-таки в отличие от своего персонажа.       Ему вообще кажется, что Конгфоб — редкостный счастливчик: он, влюбившись, в итоге добивается взаимности того, кто так-то об отношениях с парнями даже и не думал. Везунчик. Он завидует этому парню. Почему у них всё настолько просто?       Он тоже так хочет.       Ему на плечо опускается тяжёлая ладонь; он вздрагивает.       — О чём задумался? — этот парень широко улыбается, улыбка его сияет ярче тысячи звёзд: столь же ослепительно и отстранёно-холодно. Он в ответ только мотает головой, мол, ерунда всё, и вопросительно смотрит на парня. — Идём-идем, — тот по-свойски обнимает за плечи и ведёт в магазин.       Глаза разбегаются от разнообразия, и, походу, не только у него одного. Друг Коллега ошеломлённо осматривается, впечатлённый блеском многочисленных украшений, и несколько неуверенно подходит к нужной витрине. Он хочет пойти вслед за ним, но случайно взглядом выцепляет множество подвесок. «Маме бы понравилось», — проносится в голове мысль, заставляя его резко отвернуться, чтобы не смотреть — не видеть скромные и роскошные кулоны различных форм и размеров. «Нет-нет-нет», — он тяжело дышит, зажмуриваясь и пытаясь прогнать образы улыбающейся — счастливой — матери. «Пожалуйста, не сейчас», — молит он у молчаливого бога, заходясь в приступе кашля, горькой крошкой царапающего горло.       — Сингто, Сингто, — друг коллега замечает состояние и, забыв обо всём, подбегает к нему, — Сингто-Сингто-Синг, — он в панике трясёт того за плечи и, не найдя ничего лучше, прижимает парня к себе, гладит по спине, по волосам (хотя это и выходит за все рамки приличия), слабо надеясь хоть как-нибудь успокоить его, — всё хорошо, всё в порядке, тихо, — шепчет он, чувствуя, как старший парень вцепляется в плечи, надсадно хрипя и с трудом сдерживая такие лишние сейчас слёзы, — тихо-тихо-тише, — бездумно повторяет коллега друг, сжимая того в крепких объятиях и совершенно не зацикливаясь на том, как они выглядят со стороны: его главная цель — погасить, задушить в зародыше, не дать развиться этой панике-истерике, — всё хорошо, — в который раз произносит, кажется, даже себя он уже в этом убедил.       — Да, — тихо выдыхает Сингто, его наконец-таки отпускает нежданный приступ, — всё в порядке, прости, — он с неким сожалением разжимает собственные судорожно сжатые пальцы и отходит на достаточное (позволительное) расстояние, — спасибо, — одними губами благодарит, опускает голову, испытывая невероятный, жгуче-острый стыд за свою несдержанность.       — Не за что извиняться, — ободряюще улыбается, — может, в следующий раз..? — не договаривает он.       — Нет уж, мы обязаны купить их сегодня. Кто знает, когда ещё сможем встретиться? — он пытается изобразить нечто, похожее на улыбку, но, по собственным ощущениям, выходит слабо. — Тем более, я же обещал, Крис, — предупреждает все дальнейшие возражения. Тот качает головой — ему совсем не нравится это жертвование собственным здоровьем ради его, Криста, просьбы, но знает, что переубеждать упёртого парня бесполезно.       — Как знаешь, — вздыхает он. — А потом мы сходим покушать, и ты расскажешь, что сейчас было, — заметив недовольный взгляд, поспешно добавляет, — не обсуждается.       Они долго стоят у витрины с украшениями, споря и шутливо перебраниваясь, много рассуждают о том, какими должны быть идеальные кольца и, в конце концов, таки останавливают свой выбор на весьма симпатичной, но вполне скромной паре. И продавцы вроде как вздыхают с облегчением — серьёзно, у них никогда не было ещё настолько придирчивых покупателей, — как вдруг Сингто замечает ещё одни, и препирательства начинаются по новому кругу. В длительной и упорной борьбе, выигрывает всё же старший, и Крист, сдаваясь, покупает те кольца, что так приглянулись другу (хотя, хэй, кто тут предложение собрался делать?). Но он сдаётся — потому что Сингто умеет выбирать. Выбирать правильно.       — Спасибо, — он улыбается, сжимая в руке заветную коробочку, слишком счастливый, чтобы заметить искусственность ответной улыбки. Внутри всё сжимается от предвкушения, но он не позволяет себе уж слишком мечтать — неизвестно ещё, как всё пройдёт, — спасибо, — повторяет он и, в порыве чувств обняв парня, совершенно довольный уходит.       Он не видит, как оставшийся в одиночестве парень, зажав рот ладонью, сгибается, вновь начиная задыхаться.       Чересчур взбудораженный покупкой, он совсем забывает о том, что хотел поговорить.       Он слишком волнуется, когда приглашает Нун на свидание — очередное, но, на этот раз, совершенно особенное. Родители и её, и его осведомлены, все традиции соблюдены и даже цена син-сота уже обговорена — остаётся только самое главное.       Он, в нетерпении вперемешку с предвкушением, сжимает коробочку, дожидающуюся своей очереди в кармане.       Едва видит Нун — вскакивает, тут же предлагая свою руку, и с трудом сохраняет спокойное выражение на лице, восхищённый своей девушкой, вновь ощущая себя тем юнцом, который всё-таки решился пригласить самую прекрасную — по его мнению — девушку на их первое свидание, за которым последовало и второе, и третье... Он встряхивает головой, избавляясь от некстати всплывших воспоминаний, и смотрит на Нун. Она мягко — как всегда — улыбается и осторожно держится тонкими пальцами за его локоть, а он вновь чувствует то переполняющее душу волнение, которое упорно подталкивает его сорвать весь план к чертям и осуществить задуманное здесь и сейчас, как можно скорее. Он сдерживается.       Они неспешно прогуливаются по пляжу, когда он останавливается и просит посмотреть на него. Начинает произносить заготовленную заранее речь, одновременно трясущимися руками раскрывая маленько коробочку умиротворяющего ультрамаринового цвета, и с замиранием сердца ждёт ответа.       Пути обратно не будет.       И он, кажется, впервые сомневается в правильности своего решения.       Тихое и твёрдое «Нет» звучит для него громом. Надежда тонко звякает, устремляясь к ночным небесам, а непонятное облегчение накрывает своеобразным куполом из тонкого стекла, превращая остальной мир в картинку-пародию на реальность. Оказывается, он не был готов.       Но всё же опускает голову, едва слышимо спрашивая:       — Почему?       — Ты очень хороший, пойми, но... — она берёт его ладони в свои и некрепко сжимает дрожащие пальцы, — также пойми, что у меня... у нас осталась просто привычка. Те чувства, что мы испытывали тогда, больше пяти лет назад... их уже нет. Я не хочу испортить тебе жизнь, а так и случится, если мы сыграем свадьбу. Я хочу оставить то тепло, что есть в наших отношениях сейчас, — сбивчиво поясняет, с какой-то непонятной просьбой глядя ему в глаза. — Я осознала, что мы, если и любим, то не так. Прошу, пожалуйста, не перебивай меня, — тут же говорит, заметив, что парень собирается что-то вставить, — я ведь не просто так говорю, я думала об этом... очень много. Я просто... многое поняла. И когда увидела человека, который действительно любит, любит, вопреки всему, любит, хотя это больно, просто любит. И я... мы, наверное, так уже не любим. И тогда... у нас ведь нет будущего, да? У нас его не будет. У меня... нет уверенности, что наши отношения нечто большее, чем привычка, дружба и взаимоуважение. Тс-с, молчи, — она с мольбой смотрит на него, — тихо, не говори ничего. Я знаю, что ты скажешь, поэтому, прошу, помолчи, дай возможность договорить, прошу тебя, — она собирается с силами, чтобы суметь продолжить, чтобы... чтобы перебороть в себе тот противный страх перед неизвестностью, страх абсолютного одиночества. Она должна, чтобы прекратить врать хотя бы самой себе. — Я... я больше не могу так. Мы вместе больше пяти лет, но я... я больше не могу. Там, внутри, во мне самой, нет ничего. Пус-то-та. Темно и пусто. И даже, будучи с тобой... она не уходит. Не уходит, понимаешь? Мне одиноко в этой пустоте и... ты не тот человек, который мог бы вытащить меня, прости, — она жмурится в попытке сдержать слёзы. Нет. Не здесь и не сейчас.       — Нун... — он хочет обнять её, но не смеет сделать и лишнее движение. Больно, но больнее видеть её такой подавленной.       — Апогеем стало осознание того, что я не могу — у меня не получается, понимаешь? — считать тебя дальше своим. Я даже... даже не испытываю банальной ревности, когда вижу тебя с коллегами, фанатками, другими людьми, Крис. Не чувствую. Прости, прости, прости меня, что не закончила это всё раньше, прости, прости, прости-прости-прости. Но я не могу. Я не могу так больше. И не могу держать тебя рядом с собой. Я и так делала это слишком долго, — она отступает на шаг, разрывая последний контакт, отворачивается — так намного легче продолжить разговор, — а ведь раньше я сильно ревновала тебя практически ко всем, до того, что убить была готова, а ты? Ты ревнуешь? — она поворачивает голову, и он представляет её в окружении парней; представляет с другим человеком; представляет, как она смотрит влюбленно не на него, и всё, что он чувствует — это горький привкус тоски по ушедшим дням и странное умиротворение. Не то, что он должен чувствовать. Он выделяет именно эти ощущения, игнорируя тихим зудом нарастающую боль в сердце, которая могла бы перекрыть всё остальное. Мешанина эмоций не позволяет сосредоточиться.       — Не говори. Я вижу, — мягко улыбается, неправильно поняв, — так больше не может продолжаться... я... ты... мы оба достойны лучшего, разве нет? Мы... я не смогу стать этим лучшим для тебя, как и ты — для меня. Я уже не смогу стать той, которая тебя когда-то любила до потери рассудка. Я бы и не смогла стать тем, кто, полюбив безответно, стоял бы в стороне, не мешая отношениям своего любимого человека — и только поддерживая его. Я бы... если бы мы вдруг не были бы вместе, я бы никогда не смогла бы быть счастлива лишь от того, что ты счастлив. Я любила тебя — но как-то не так. Я люблю тебя — но как друга, брата. Ты мой самой близкий человек, но не тот, с кем я бы хотела семью, с кем бы я хотела провести остаток жизни. Прости. Прости меня, пожалуйста. — Он всё же обнимает её, прижимает к себе, поглаживая по трясущимся плечам, и старается говорить как можно более уверенно:       — Не извиняйся. Наверное, нам действительно нужна передышка, — делает глубокий вздох, закрывает глаза, — или, может, мы себя исчерпали. Но всё будет хорошо, неважно — вместе или по раздельности. Нам стоит разобраться в самих себе. — девушка на это лишь кивает. — Только не пропадай, хорошо?       — Конечно, — она поднимает голову, для чего-то пытается улыбнуться (по ощущениям — не получается от слова совсем).       — Тогда звони в любое время, — он, блять, чувствует себя героем какого-то лакорна для маленьких девочек, корча из себя всепонимающего парня. — Я люблю тебя, — невинно целует в лоб его тошнит от самого себя, что он, чёрт дери, делает и отпускает Нун, отступает на пару шагов, вызывая такси.       Она улыбается. Он улыбается.       Они упорно стараются не обращать внимания на то, насколько искусственны их улыбки.       Ей кажется, что она наконец-то поступает правильно.       Ему кажется, что его привычный мир трещит по швам.       Он забирается на диван с ногами, зачем-то сжимает в руках телефон, словно надеется дождаться какого-нибудь знака, какого-нибудь звонка, подтверждающего, что всё это — не сон. Его разрывают противоречивые мысли-чувства, он вроде как должен быть счастлив за друзей коллегу и его девушку, но, с другой стороны, ревность, больше похожая на зависть, выжигает внутренности, заставляя задыхаться едким дымом больной, неправильной любви.       Ему до безумия хочется оказаться в маминых объятиях, в тепло-уютном молчании, ощутить хоть горстку силы на то, чтобы продолжать жить дальше. Жить, а не существовать.       «Ты и так все силы у неё отобрал, мало тебе?» — шепчет противный внутренний голос, и, кажется, он впервые согласен с ним. «Это из-за тебя, из-за тебя! Она тебе, тебе все силы отдавала, всю твою жизнь, всё только тебе, потому и не осталось сил для борьбы, ты, маленький эгоистичный ублюдок! Испортил жизнь единственному человеку, который готов был ради тебя на всё — и тебе мало?» Ему хочется возразить, но нечего.       Он вдруг осознаёт свою схожесть с энергетическим вампиром — лишь с тем единственным отличием, что он высасывал из близкого человека не энергию, а жизненную силу и жизнелюбие.       Хватит.       Кажется, ему давно пора оставить прошлое в прошлом.       В том числе и никому не_нужные чувства.