Невлюблённый неуязвим и недосягаем

Тсуна написала в учебнике сломанным карандашом: Ненавижу то, что я слабая. Стерла ластиком, пока никто не заметил, улыбнулась на обеспокоенный взгляд Хаято и старательно начала переписывать примеры с доски. Тсуна училась жить с ненавистью к себе; получалось не очень. Но она всегда была примерной ученицей.

***

Гокудера не знал, когда именно полюбил Саваду Тсунаеши. Он как сейчас помнил первый день их знакомства: ойкнувшую Десятую, распластавшуюся на полу из-за пинка Хаято, собственное недоумение — и вот она-то будет новым боссом? — и испуганно замерший класс. Тсуна выглядела такой глубоко несчастной и хрупкой, обиженно шмыгая носом и упираясь в пол дрожащими тонкими руками, что внутри на секунду тревожно заворочалась совесть, которую Гокудера благополучно затолкал подальше. Казалось, у Тсуны не было сил даже на то, чтобы подняться. Слабая. Новая донна Вонгола — до смешного слабая. Маленькая никчемная девочка, неспособная даже подняться с пола. Может, начало было положено в тот же день, несколькими часами позже, после игры в волейбол, когда та самая слабая девочка с головой, охваченной пламенем, бесстрашно хватала тонкими руками динамитные шашки прямо за горящие фитили, не беспокоясь о том, что они оба могут погибнуть; тогда, стоя на коленях перед взъерошенной, дрожащей Тсунаеши, понимая, что Савада спасла его, Гокудера мельком отметил, что, наверное, не все девчонки похожи на его полоумную сестру и не все они пытаются его убить. А Тсунаеши только улыбалась нервно, все еще опасливо втягивая голову в плечи, и протягивала свою тонкую руку, пытаясь поднять Хаято с земли. Может быть, Гокудера полюбил Тсуну много позже, когда Реборн решил, что семья на то и семья, чтобы жить вместе, и им купили большой дом на одной из богом забытых улочек Намимори — конечно, никто не знал тогда, что в точности повторяет события, положившие начало созданию японской базы семейства Вонгола. Именно в то время Тсунаеши повадилась сидеть по ночам в углу кухоньки, на которой, в силу разных обстоятельств, редко собирались все Хранители и союзники вместе взятые. В те редкие моменты призрачного спокойствия Тсунаеши смотрела прямо перед собой, размышляя о чем-то своем, и пила чай: в час ночи, в два, в три — как бог положит. Так ее однажды и застал Гокудера — обласканную ночной тьмой, едва нарушаемой мягким светом лампы в узком коридоре, задумчивую, какую-то до ужаса домашнюю; может быть, Хаято полюбил ее именно тогда, схватившись за сердце и медленно сползая вниз по стене, не отводя зачарованного взгляда от хрупкого силуэта. Или это, должно быть, случилось тогда, в десятилетнем будущем, когда у них не было ни внятной картины происходящего, ни даже уверенности в том, что завтра они проснутся, и оставалось только тренироваться, лежать на жестких кроватях в пыльных комнатах, сходя с ума без солнечного света или хотя бы окон, и стараться не думать о том, что будет через час, два, десять… Тсуна тогда пришла пожелать Гокудере спокойной ночи, но замерла на месте, задумчиво склонив голову к плечу. — Коты всегда ложатся на больное место, чтобы его вылечить. Ты знал это, Хаято? — сказала она тогда, осторожно подходя к кровати. В будущем они не называли друг друга с приставками, не здоровались по утрам. В будущем, где каждая минута могла стать последней, на это не было времени. Гокудера в ответ на вопрос смог лишь пожать плечами да потрепать по голове в кои-то веки спокойную и сонную Ури, свернувшуюся клубком на левой стороне его груди. — Так почему у тебя болит сердце? Лампа за пределами комнаты мягко подсвечивала короткие каштановые волосы Тсунаеши, и Хаято тогда показалось, что над ее головой мерцает серебристый нимб, сотканный из электрического света. Гокудера был уверен, что, спроси Тсуна сейчас об этом, он мог бы найти подходящий ответ; Тсуна не спрашивала. Тсуна после путешествия в будущее стала молчаливой и немного грустной, и постоянно писала карандашом в учебниках, потом судорожно стирая следы грифеля. — Десятая, — позвал Хаято в конце учебного дня. Тсунаеши склонила голову к плечу — как тогда, в далеком будущем — и вопросительно уставилась на Гокудеру. Тот отвел взгляд и вздохнул. Класс опустел; небо медленно окрашивалось в нежно-розовый. — Ты что-то хотел, Гокудера-кун? — Нет, ничего, — Хаято покачал головой и через силу улыбнулся. — В последнее время вы кажетесь грустной. У вас что-то случилось? — Нет-нет, Гокудера-кун, — Тсунаеши закинула сумку на плечо, — все в порядке. Просто задумываюсь иногда. Пойдем домой? — Да, конечно. Десятая, — окликнул Хаято, когда Савада уже была у двери. Тсуна обернулась и недоуменно приподняла брови. Гокудера почувствовал, как сжимается горло. — Вы не слабая. Тсунаеши вздрогнула и замерла, когда ее обняли за острые плечи; уткнулась носом в воротник чужой рубашки, удивленно продолжая смотреть прямо перед собой. — Я люблю вас, Десятая, — пробормотал Гокудера в макушку растерянной Тсуны и погладил ее по кудрявым волосам. — Не пишите больше в учебниках, пожалуйста. Тсунаеши странно взглянула на Хаято и согласно кивнула, не говоря ни слова. Потянула его прочь из класса, ухватив за закатанный рукав; небо над Намимори окрасилось в оранжевый. Гокудера Хаято не знал, когда он полюбил Саваду Тсунаеши, но был уверен, что это — лучшее, что могло произойти в его жизни.