Невлюблённый неуязвим и недосягаем

Не хочу жить, сообщила Тсунаеши зеркалу. Зеркало промолчало в ответ; Тсуна провела мокрой ладонью по стеклу и на секунду ей почудилось, что собственное отражение горько, безутешно плачет. Над городом расцветал рассвет, под глазами Тсунаеши расцветали синяки от недосыпа, и кто-то, должно быть, побеспокоился о ее состоянии, но привычно промолчал, застигнутый врасплох предупреждающим взглядом. «Не стоит беспокойства». Не хочу жить, сообщила Тсунаеши зеркалу; зеркало промолчало. Новый день вступал в свои права.

***

Когда к человеку приходит любовь, теплая и пульсирующая, мысли — даже самые посредственные — обретают потрясающую глубину. Такеши не помнил, когда впервые обратил внимание на странную забитую девочку, вечно вжимающую голову в плечи. Помнил только, как к ним в школу перевелся Гокудера, и тогда лаконичное «странная» перестало подходить Тсунаеши, а мир взорвался тысячей ярких красок, тысячей дорог, обещающих приключения и бесконечное веселье. Оскорбления, сыпавшиеся на голову Саваде, горькие и обидные… Их словно бы обрубило. Что-то притаилось в глубине золотистых глаз, что-то хищное и несомненно голодное. Савада Тсунаеши была комком нервных окончаний, и от нее тянуло такой жаждой жизни, что порою хотелось выть. Такеши не помнил, когда впервые обратил внимание на странную девочку, но он четко помнил, когда принял твердое решение ни за что не отпускать эту Саваду от себя. — В смерти кроется свобода, — сказала она в тот день, стоя рядом с ним на крыше и глядя куда-то вдаль. Ее не волновали ни вопли школьников далеко внизу, ни чьи-то окрики за спиной. — Но чтобы обрести ее, нужно что-то отдать взамен. Вырвать из своего сердца. А потом она прыгнула. И он вместе с ней. И они остались живы. Такеши понял тогда, что вот она, та, за кем он готов пойти хоть на край света, пойти по любой из дорог, куда только укажет тонкая дрожащая рука. Вот она. Забитая маленькая донна Вонгола, летающая с лестниц и нелепая в своей карикатурной неуклюжести. Самая невозможная из всех мафиози. Такеши нравилось думать, что это игра: огонь, пылающий в середине высокого лба, запах крови от начищенного лезвия катаны, грохот взрывов и дым, путающийся в седых волосах, острый взгляд самой смерти из-под шляпы с оранжевой лентой. Сколько бы дорог не предстояло пройти, это было игрой от начала и до конца: от прыжка с крыши до шрама на подбородке. От волейбольного матча до смерти отца. Это будет потом; каждая победа, каждое поражение — все потом. Вместе. Плечом к плечу с девочкой, чья жажда жизни ломает законы физики. А пока что… — Эй, Тсуна, — улыбнулся Ямамото и легонько потрепал вскинувшую усталый взгляд Саваду по макушке. — Хватит грустить. Я люблю тебя. И, улыбнувшись еще шире, чем прежде, как ни в чем не бывало вышел из класса, оставив Тсунаеши сидеть за партой в окружении осколков собственной бессильной, отравляющей ненависти. Тсуна моргнула, словно пробуждаясь ото сна, и достала карманное зеркальце. — Я, наверное, хочу жить, — прошептала она своему отражению. Эта мысль казалась простой, и оттого — пугающей. Зеркало не ответило. Тсуне не нужен был ответ.