Безжалостно Время

Ласковые объятия больших нежных рук и тёплый голос… Всего лишь смутные ощущения, вот и всё, что я помню об отце. Он бежал из Карфагена вслед за Ганнибалом Баркой сразу после моего рождения и через год скончался где-то в далёких землях. В три года я вспоминаю число. То число, что никогда не меняется от жизни к жизни. То число, после которого на меня сыплются воспоминания о далёких землях и давних временах. Почти сразу после этого я вспоминаю ближайшую жизнь. Вспоминаю того мужчину. И понимаю, что именно он стал мне отцом в этой жизни. И от этого на душе становится тепло и горько. — Ты такая же, как отец, — всегда говорит брат, когда злится на меня. Всегда хмурится, когда я возникаю где-то рядом. — Брат, ты злишься на него? За то, что он бежал вслед за прошлым полководцем, — отвечаю я каждый раз. И тогда Гиллимар хмурится ещё сильнее. У него точно будет складка на лбу. — Не бойся, я тебя не оставлю, — добавляю я совсем тихо вслед его удаляющейся ещё неширокой, мальчишеской спине. Чтобы он не услышал. Но у него удивительно хороший слух. Брат много учится, и я стараюсь учиться не меньше. Ведь отец назвал меня в честь основательницы нашего гордого Карфагена, самой умной, рассудительной, хитрой и прекрасной женщины в истории города. Элисса. Юный Мидес, дорогой друг моего брата, начинает засматриваться на меня, когда мне исполняется десять лет. Я к нему равнодушна, и видя это, Гиллимар держит своего друга в стороне, не подпускает слишком близко. И я искренне благодарна брату за эту его заботу. Гиллимар ещё слишком юн и неопытен, когда его призывают в сенат. Всего восемнадцать лет от роду. Слишком молод по мнению других сенаторов, слишком молод по моему мнению. Но наша совсем маленькая семья достаточно богата и знатна, чтобы глава дома смог стать сенатором. И пусть отец, будучи союзником и преданным другом Ганнибала Барки, был изгнан из Карфагена после своего бегства, его военные заслуги не забыты. Все это дает Гиллимару достаточный вес среди знати. И я намерена обратить свою память и весь свой огромный опыт ему во благо. Я самый верный его союзник и самый мудрый советник. Женщины не имеют права голоса в сенате, но могут присутствовать подле своих мужей, отцов и братьев. Память о великом уме основательницы Элиссы не позволяет мужчинам утверждать, что женщины слишком глупы, чтобы принимать участие в заседаниях. Кроме того, многие женщины что-то тихонько подсказывают своим мужам-сенаторам, кротко опуская голову и прикрывая рукой губы. Это я подмечаю на первом собрании, на котором мой брат присутствует впервые в качестве сенатора, сидя подле него, в его тени. Зала для заседаний огромна. Правильная круглая форма, чтобы все сенаторы были на одном уровне, пять ступеней, чтобы уместить все триста сенаторов с их спутницами. Жена сенатора Гескона что-то говорит своему мужу, пока один из суфетов объявляет вопросы, необходимые к рассмотрению. Жена Баннона Тигиллы тоже беспрестанно что-то шепчет ему, и бросает взгляд в сторону моего брата, что не уходит от моего внимания. Ещё несколько сенаторов со своими неизменными спутницами бросают заинтересованные взгляды в сторону нашего ложа. Новые лица всегда вызывают интерес. — Брат, — зову я чуть слышно, легко одергивая одежды Гиллимара. — Что такое, Элисса? Тебе уже наскучило? — с легкой усмешкой подшучивает он. — Я понимаю, что юной тринадцатилетней девочке еще рано присутствовать на собрании сената, но ты же знаешь, приди я сегодня без женщины, выставил бы себя наглецом. Он аккуратно кладет руку поверх моей, чтобы высвободить своё платье от моей хватки. Я замечаю ещё несколько взглядов, и сразу затем встречаюсь глазами с женой сенатора Баннона. Тяжелый, пронзительный взгляд, не женщины, тигрицы, готовой к прыжку. Холод проходится вдоль спины, и я невольно веду плечами. — Это твоё первое заседание, Гиллимар, — говорю я твёрдо и спокойно. — Твоё поведение скажется на отношении сенаторов на все следующие годы. Для нас очень важно произвести правильное впечатление и показать то место, которое мы намерены занять. Брат смотрит на меня несколько долгих мгновений, смотрит прямо и решительно, затем коротко кивает и оборачивается обратно к центру залы. — Также, среди нас сегодня новый человек. Юноша, хотите ли вы держать слово первым? — обращается к брату суфет Ганнон. Все сенаторы сразу же обращают свои взоры в нашу сторону. Я прикрываю глаза, чтобы показать свою кротость и смирение перед сенатом. Брат, пожалуйста, прими верное решение. — Благодарю, суфет Ганнон, но сначала я хочу послушать других сенаторов. Я возьму слово, когда посчитаю нужным, — отвечает Гиллимар спокойно и гордо. По зале слышится тихое роптание. Правильно, брат, ты всё правильно делаешь. Не говори, когда сказать нечего, но покажи, что не намерен молчать, когда слова появятся. — Хорошо, — говорит суфет Ганнон. — Кто же тогда будет говорить первым? — Я возьму слово, — громогласно объявляет сенатор Гескон, вставая в полный рост. — Уважаемые сенаторы! Кому еще в Карфагене неизвестны бессовестные выходки царя нумидийцев Масиниссы? — вопрошает он, обращаясь ко всему сенату. — Совсем недавно его бандиты напали на ещё одно наше поселение и полностью его разграбили! Молодые горячие на голову мужчины в ответ возмущенно хмурятся, старики лишь устало вздыхают. Никто не желает молча стоять в стороне и смотреть, как Масинисса по кусочку отбирает наши земли. К сожалению, поражение в прошлой войне с Римом сделало Карфаген зависимым от воли римлян. — Уважаемый сенатор Гескон, — отвечает ему сенатор Баннон Тигилла, один из тридцати герусиев, что вместе с двумя суфетами составляют малое собрание сената. — Нам всё это прекрасно известно. Малый сенат уже отправил в Рим гонца с письмом. — Позор, — зло произносит молодой Гимилькон Фамея, что заседает в сенате последние два года. — Как Карфаген мог пасть так низко, чтобы выпрашивать у проклятых римлян разрешение на защиту собственных земель? — Такова цена поражения, уважаемый Гимилькон, — строго говорит Баннон Тигилла, смиряя его тяжёлым взглядом. — Не думаю, что римляне позволят нам в открытую выступить против Масиниссы, — снова взял слово сенатор Гескон. — Если мы выступим против Масиниссы без дозволения Рима, то римляне нападут всей своей огромной мощью, и нам придется вести войну на два фронта. Мы не выстоим в этой войне, — отвечает ему сенатор Баннон. — Тогда хоть погибнем с честью! — влезает в его речь Гимилькон, не обращая внимания на попытки своей спутницы его угомонить. Его молодая жена немногим старше меня совсем не обладает над ним властью. — С честью погибнут только воины, — твердо произносит мой брат. — Наших женщин и детей ждёт совсем иная участь. Слова Гиллимара эхом отдаются от каменных стен, звучат оглушающим колоколом в наступившей вмиг тишине. От строгости его голоса и от жестокой истинности им сказанного мое хрупкое тело прошибает ознобом, бьёт крупной дрожью. Я прекрасно знаю, какая участь ждёт того, кто ненавистен своему мучителю. А никаких сомнений в том, что римляне нас ненавидят, быть не может. Нет в мире более ненавистного им народа, чем гордые и сильные карфагеняне. Года идут, и положение Карфагена не меняется. Рим не даёт дозволения на защиту и не ограничивает нумидийского царя в действиях. Войско Масиниссы нападает на наши землю, отхватывает небольшой кусочек, мы посылаем гонца в Рим. После этого римляне долго думают или не думают вовсе, разводят пустую полемику на дипломатических переговорах. Итог всегда один: они не приказывают царю Нумидии, и потому он волен поступать, как ему захочется. Терпение Карфагена постепенно иссякает. Сенат Карфагена разделяется на два противоборствующих лагеря. Часть сенаторов считают, что слушаться Рим необходимо, и единственное, что остается гордому Карфагену, это смирение. Остальные же считают, что нам не стоит принимать столь уничижительное отношение Рима как данность, а Масиниссе давно пора показать его место, ведь когда-то он был подвластен Карфагену. Но все с сожалением признают, что к войне с Римской республикой мы не готовы. Жизнь вне политики продолжает кипеть, как и прежде. Повзрослев и похорошев, я становлюсь завидной невестой. Друг Гиллимара Мидес не оставляет попыток завоевать моё сердце, и даже становится сенатором вслед за братом, чтобы не уступать ему. Он весьма красив, его семья не менее знатна, чем наша. Его также можно назвать завидным женихом. Мы с братом принимаем решение выдать меня за Мидеса. Выбираем меньшее из двух зол. Выйти замуж мне всё равно придется, влюблённый в меня Мидес — лучшая кандидатура. Мы с братом полностью в нём уверены, к тому же я легко смогу помогать брату, сидя в тени Мидеса в сенате. Ведь теперь у брата другая спутница, его жена, прекрасная Люция, дочь одного из сенаторов. Она не глупа, но и хитроумной её не назовёшь. На заседаниях она сидит молча, ничего не подсказывая Гиллимару из-за своей неопытности и ещё девичьей наивности. Мне больно объяснять Мидесу, как обстоят дела на самом деле. К счастью, он с пониманием относится к моим словам и пусть с горечью, но всё же принимает мои чувства к моему отцу, что был отмечен тем же знаком на правой руке. Добрый верный Мидес принимает моё равнодушие к нему как к мужчине и благодарит богов за мою любовь к нему как к другу. Он мой муж в этой жизни. Этого более чем достаточно. Иногда я вспоминаю те времена, когда была рядом с моей второй половиной и представляю, как бы могла сложиться эта жизнь, если бы он не умер в бегах, а всё-таки вернулся ко мне. Представляю, как он обнимает меня, как целует, бережно и нежно. Представляю, как были бы приятны его ласки, как бы ощущалось его крепкое тело под моими ласковыми руками. Представляю, какими бы страстными были ночи и какими трепетными утренние зори. Представляю его тепло и тихо плачу в одиночестве. Одиночество. Всегда ли оно было таким холодным? Когда он уходил в походы в прошлых жизнях, мне тоже было одиноко. Но тогда я знала, что он где-то в этом мире, знала, что совсем скоро он вернётся и вновь подарит мне своё тепло. И одиночество совсем исчезнет, без следа растворится в его объятьях. Теперь же его нет. Я точно не смогу увидеть его в этой жизни. Я просто не доживу до его нового рождения. Да и где я буду его искать? Вновь в Карфагене он уже не родится. Не в ближайшие несколько веков. Единственное, что мне остается, лишь заглушать жгучую боль в груди в трепетных объятьях Мидеса и всеми силами помогать Гиллимару в сенате. — Элисса, что с твоими глазами? Ты снова плакала? — спрашивает Мидес за утренней трапезой. Он легко касается моих волос, смотрит с нежностью и грустью. Иногда мне кажется, что он и сам вот-вот заплачет. Я знаю, что причиняю ему боль, но иначе я просто не могу. — Я успею привести себя в порядок перед заседанием сената, — отвечаю я своему мужу. Он же лишь хмурит брови. — Я ненавижу твоего отца, — вдруг произносит он с искренней злостью. — Ненавижу его за ту боль, что он тебе причиняет, даже будучи мёртвым. Я молчу. Опускаю голову, и мои губы растягиваются в улыбке, болезненной и тёплой. — Он не причиняет мне боль, — тихо говорю я. — Мне больно от того, что его нет рядом. Но когда я с ним встречусь, я буду счастливее любой женщины в мире. Я поднимаю взгляд и смотрю в глаза мужу. Улыбка становится шире, и я ласково оглаживаю его колючую от щетины щёку. Замерев на мгновение от неожиданной ласки, Мидес прикрывает глаза и сильнее прижимается к моей ладони, накрывая её своей. Ластится словно кот. Добрый, верный, тёплый Мидес. Ты был бы гораздо счастливее, если бы любил не меня. — Господин, пришёл уважаемый Гиллимар со своей супругой, — произносит слуга, стоя у двери. — Дорогой друг, сестра, как поживаете? — спрашивает Гиллимар, заходя в обеденную залу с разведенными словно для объятий руками. Его жена, Люция, покорно стоит за его спиной. Видя радостное лицо брата, я подскакиваю со своего кресла и подбегаю к нему. — Брат, ты так давно к нам не заходил! Я соскучилась, — говорю я, крепко обнимая его. — Я тоже скучал, сестра, — говорит он, обнимая меня в ответ. Он нежно гладит меня по волосам, прижимая к груди, а затем чуть отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза. — Что такое? Почему у тебя красные глаза? Твой муж довёл тебя до слёз? — Нет, брат мой, я плакала из-за отца. Опять, — признаюсь я. На лице Гиллимара появляется горькая усмешка, какая иногда бывает у Мидеса. Он опять обнимает меня, настолько крепко, насколько позволяют мои тонкие кости. Он не понимает мою боль, но лучше других знает, насколько она сильна. Он пытается меня поддерживать, всю жизнь оберегает меня. Не потому, что отец наказал ему защищать меня в свой последний день в Карфагене, прямо перед побегом. Потому что искренне меня любит. И я люблю брата ничуть не меньше. — Нам пора, — говорит он, слегка отстраняясь, но не выпуская до конца из объятий. — Заседание скоро начнётся. За прошедшие одиннадцать лет Гиллимар ни разу не упал в грязь лицом перед сенатом. На каждом собрании он говорил твёрдо, прямо и уверенно, ни одного лишнего или ненужного слова не сорвалось с его уст. Его авторитет в сенате рос от года в год. И никто уже не воспринимает его, как неопытного мальчишку. — И последний вопрос, который предстоит рассмотреть нам сегодня, — объявляет суфет Ганнон в самом начале заседания. — Это известия о начавшейся войне между Римом и Македонией. По круглой зале проходится волнами возмущенный ропот, словно рябь на водной глади. Сенаторы переглядываются со своими спутницами и друг с другом, перешёптываются. Гиллимар оглядывается на меня, обходя вниманием свою жену. Мидес переводит взгляд то на меня, то на брата, вскользь задевая глазами Люцию. — Если Македония сможет ослабить Римлян достаточно сильно, то у нас появится шанс, — тихо говорю я, чтобы меня слышали только эти трое. — Но торопиться нельзя. Македония может и вовсе не добиться никаких результатов. — Если поторопимся, вступим в их войну и просчитаемся, Рим нас просто на просто уничтожит, — добавляет Гиллимар, переведя взгляд в центр залы. — К тому же, римляне не дураки, — продолжаю я. Брат опять поворачивается ко мне, взглядом выпытывая разъяснения. — Они прекрасно знают, как нам надоели постоянные нападения Масиниссы. Они знают, какое недовольство царит в Карфагене. Если бы они не ждали от нас никаких действий, то не смогли бы победить в прошлой войне. — Хочешь сказать, что они будут готовы? — спрашивает Мидес. — Они не только будут готовы к любым нашим действиям. Сейчас они будут следить за нами ещё более пристально. Если мы решим помочь Македонии, то римляне узнают об этом быстрее, чем наша собственная армия. Если мы решим вступить в войну сейчас, то Рим получит долгожданный повод уничтожить Карфаген. — Значит, — говорит Гиллимар, внимательно меня выслушав. — Нам с тобой, друг Мидес, нужно говорить против войны. Элисса ещё ни разу не ошибалась в своих суждениях. Думаю, нам и в этот раз стоит её послушать. — Слушать женщину, когда речь идёт о войне… — вдруг произносит Люция, понурив взгляд. — Война — это дело мужчин. — Люция, моя сестра… — начинает Гиллмар с осуждением. — Люция, — перебиваю я брата. — Ты ведь знаешь, что я помню прошлые свои жизни. В прошлых жизнях я рождалась в мужском теле. Я воевала. Поэтому брат меня слушает. Не обижайся на меня, и тем более не обижайся на своего мужа. Как и ты, я хочу для него лишь лучшего. — Дамы, оставьте светские беседы на потом, мы начинаем дискуссию, — говорит Мидес, задорно нам подмигивая. И от чего это он так весел?