Безжалостно Время

Война македонского царя Персея с Римской республикой длится три года. Его победы в первых битвах дарят Карфагену надежду на полное поражение давнего врага и долгожданное избавление от позорных политических пут. Но последующие неудачи молодого правителя союзной Македонии приводят к ужасающим последствиям. Неготовый к поражениям, испуганный близостью смерти, Персей бежит с поля боя в самый решающий момент. Но уйти от римлян не удалось даже великому Ганнибалу Барке, потому и Персея вскоре нагоняют легионеры. Теперь он лишь пленник в римской тюрьме, а Македония разделена на четыре равные части, не имеющие прав на собственные политические связи. Более не существует Македонского царства, есть только его скудные остатки. Разделяй и властвуй, самая надежная политика Рима, применяемая к захваченным государствам. Решение Карфагена не вступать в войну, а лишь наблюдать со стороны и ждать удобной возможности для собственной атаки, оказывается самым верным. И пусть все наши надежды на поражение ненавистного Рима обратились в прах, мы остались нетронуты. Гиллимар и Мидес, говорившие и голосовавшие за бездействие, приобретают больший авторитет, теперь они оба сидят на второй ступени, за спиной сенатора Гескона, одного из самых уважаемых и влиятельных сенаторов. Масинисса так же тщательно следит за этой войной, потому в эти три года он ни разу не пересекает наши границы. Но это лишь его прихоть. Наше положение не изменилось. Мы все так же уязвимы перед Нумидией, и это гнетёт абсолютно всех. Бомилькар, мой запоздавший сын, рожденный через год после поражения Македонии, растёт и крепнет. Названный именем моего деда, давнего царя Карфагена, он так же много учится, как и Гиллимар когда-то. Сражается на мечах с другими мальчиками и очень завидует своему двоюродному брату, названному Ганнибалом в честь моего отца и моего любимого. Мой племянник в свои пятнадцать уже задумывается о женитьбе. Он хорош собой и ничуть не уступает красоте своего отца. Он храбрый воин, рвущийся в бой. Слава богам, что мы не можем воевать, потому что горячность племянника точно бы его погубила. Мидес каждый день благодарит меня за сына, целует ещё нежнее, чем раньше. И я не могу сдержаться, чтобы не ответить ему своей лаской. Но я всё ещё не могу смотреть в его глаза так же, как смотрела на того мужчину, что сопровождает меня в каждой жизни. Я всё ещё плачу холодными ночами, пытаясь скрыть слёзы от мужа. Конечно же, это бесполезно. Когда Гиннибалу исполняется восемнадцать, Гиллимара впервые избирают герусием, а в Карфагене разгорается настоящая политическая война. Сенатор Гескон призывает к войне с Римом, а Баннон Тигилла пытается взывать к благоразумию и голосует за смирение и покорность, и обе стороны не желают примиряться. Сенаторы всюду пытаются переманить других сенаторов на свою сторону, подкупают тех, кого можно подкупить, пытаются убрать из сената не подкупаемых и принципиальных. Более двух десятков сенаторов убиты при неизвестных обстоятельствах. Из-за этих политических распрей мой племянник не может взять в жены внучку Баннона Тигиллы, которая покорила его своей божественной красотой и острым умом. К тому же они отмечены одним знаком. Гиллимар всеми силами пытается помирить сенаторов, чтобы осчастливить сына, но в такой ситуации почти невозможно ничего изменить. Но кое-что всё-таки сделать можно. Брат приходит за советом ко мне. — Я возьму слово первым, — объявляет брат на очередном собрании сената сразу после того, как суфет заканчивает перечислять вопросы к рассмотрению. — Уважаемые сенаторы, все вы знаете, в каком положении мы все оказались. Непрекращающиеся набеги царя Масиниссы и унизительное отношение Рима всех нас приводят в бешенство. Однако, сенат разделился на две непримиримые части. Одни хотят войны, другие желают смирения и ещё большего унижения. Я же не согласен ни с тем, ни с другим. Слова Гиллимара вызывают бурную реакцию всех сенаторов, кроме Мидеса. Лишь он знает, что именно задумал брат, и моими уговорами он согласен его поддерживать. Сенаторы кричат, машут руками даже не удосужившись встать. Не дожидаясь, когда сенаторы сами успокоятся, брат поднимает руку, призывая к тишине. Он ещё не закончил. Тишины приходится ждать ещё около минуты. — Я не желаю войны, — продолжает брат заранее подготовленную мной речь, когда все сенаторы наконец замолкают. — Но я также не желаю смирения перед римлянами! Я устал от бесконечного унижения, устал мириться со всеми их подлостями. Но мы всё ещё не можем выступить против Рима из-за Масиниссы. Что же нам делать, уважаемые сенаторы? — Полагаю, — встает сенатор Баннон Тигилла, когда Гиллимар делает паузу. — Вы, уважаемый, хотите нам что-то предложить. — Вы правы, уважаемый, — отвечает ему брат. — Мы должны заключить мир с нумидийским царем. Сенат опять взрывается криками. Недовольство и возмущение льются нескончаемым потоком со всех сторон. Ненависть карфагенян к Нумидии почти так же сильна, как ненависть к Риму. — Примириться с Масиниссой значит забыть свою гордость! — кричит Гимилькон Фамея, что с самого первого дня своего пребывания в сенате выступал за войну с Римом и Нумидией. — О какой гордости вы говорите, уважаемый Гимилькон? — спрашивает Мидес повышая голос, чтобы его все услышали. — Мы забыли свою гордость в тот момент, когда согласились на позорный мир с Римом! У нас уже давно нет гордости! Мой муж очень хорош, когда дело доходит до пламенных речей, в то время как Гиллимар всегда спокоен и рассудителен. Поэтому я часто использую его почти юношескую горячность в своих целях. Поэтому я использую его сейчас, когда от речи моего дорогого брата зависит не только судьба любимого племянника, но и судьба всего Карфагена. Если мой план удастся, мы освободимся из-под гнёта Рима. Если же мы допустим хотя бы малейшую оплошность, Карфаген будет уничтожен. — Уважаемый Мидес прав, — соглашается брат. — Нам уже нечего терять, потому что свою гордость мы уже давно потеряли. — Что нам даст этот мир? — спрашивает один из сенаторов с четвёртой ступени. Он ещё молод, говорит редко, поддерживает Баннона Тигиллу. Если он задает такой вопрос, значит, он начал сомневаться. А спутница его выглядит слегка растерянной, она не знает, что подсказать своему мужчине, и потому тупит взор. Гиллимар украдкой оглядывается на меня. Я приподнимаю указательный палец правой руки, показывая брату, что именно следует ответить. Он прикрывает на секунду глаза, — понял, — и переводит уверенный взгляд на четвертую ступень. — Если Масинисса перестанет нападать на наши земли, у нас будет время, чтобы подготовиться к войне с Римом. По зале проносится роптание. Очень многие жаждут войны, все хотят мести Риму. — Масинисса ненавидит Карфаген, как же нам заключить с ним мир? — спрашивает Баннон Тигилла. Его жена смотрит на меня. Я смотрю в ответ, прямо и уверенно. Двадцать три года назад, когда я присутствовала на заседании сената в первый раз, будучи тринадцатилетней девочкой, я не смогла выдержать её тяжелый взгляд. Теперь же её взгляд мне не страшен, и потому я не отвожу глаза. — В Карфагене живут дочь и внук Масиниссы, — отвечает Гиллимар. — Его внук, Гасдрубал, плавает на одном из лучших кораблей. Он ни раз и ни два доказывал свою доблесть в морских сражениях, отбиваясь от одиноких разбойничьих судов. Он всем сердцем предан Карфагену. Если мы назначим его послом в Нумидию, то у нас появится шанс достичь мира. Масинисса очень бережно относится к своим родственникам, он не станет убивать внука. — Хотите сказать, что мы должны отпустить Гасдрубала в Нумидию одного? — спрашивает сенатор Гескон, молчавший всё это время. — Откуда нам знать, что Гасдрубал не предаст нас? — Гасдрубал с детства дружен с моей сестрой, Элиссой, — говорит брат. — Он даже был влюблен в неё когда-то. Она может на него повлиять. Поэтому я хочу, чтобы она поехала в Нумидию вместе с ним. — Отправляете родную сестру в стан врага? Вы жестокий человек, уважаемый Гиллимар, — язвит Баннон Тигилла, явно повеселев. Обычно он бывает строг и сдержан. Впервые вижу, чтобы он так улыбался на заседании сената. — Конечно же, как её муж, я отправлюсь с ней, — отвечает Мидес. — Я не отпущу свою жену одну. — Я также не хочу отпускать сестру одну, поэтому хочу сопровождать её. — Ганнибал Мономах всюду следовал за Ганнибалом Баркой. Они были как братья, — вдруг говорит сенатор Гескон. — Вижу, эта черта передалась и его детям. Ганнибал Мономах. При звуке его имени моё сердце сжимается. Имя отца, имя моего любимого. Имя единственного человека, что способен без следа стереть моё одиночество. Я закрываю глаза и стискиваю зубы, чтобы не давать волю бушующим внутри эмоциям. Как же я скучаю. — Согласен ли сенат с моим предложением? — спрашивает брат, ставя точку в обсуждении. Начинается голосование. Оба суфета встают со своих кресел по разные стороны залы, выходят в центр и разворачиваются лицом к сенаторам. Они поднимают обе руки вверх, раскрывая ладони, обращая на себя внимание всех заседателей. Гиллимар садится на своё место. Как инициатор голосования, он не имеет права поднимать руку. — Уважаемый герусий Гиллимар Мономах предлагает назначить Гасдрубала Эсоха, сестру свою, Элиссу, мужа её, уважаемого сенатора Мидеса, и себя послами мира в Нумидию, — объявляет один из суфетов. — Кто поддерживает его предложение, прошу поднять руку. Все сенаторы встают. То тут то там поднимаются одинокие руки. Многие колеблются. Но стоит подняться руке сенатора Гескона, как одна за другой начинают взмывать вверх руки других сенаторов. Брат был более убедителен, чем я предполагала, поэтому голосование заканчивается с большим перевесом в поддержку его предложения. Больше половины сенаторов согласны с предложением Гиллимара, а значит, пора готовится к путешествию в Нумидию. Я провожу неделю в старых архивах сената, пытаясь собрать как можно больше информации о Масиниссе, и нахожу несколько очень интересных дневников одной женщины. Это может стать очень хорошим козырем. Пару дней спустя Гасдрубал Эсох возвращается в Карфаген и сразу же узнает о дипломатической миссии, порученной ему сенатом. Он встречается со мной и братом, и я рассказываю ему все детали, которые необходимо знать до отправления. По моей просьбе он пишет письмо Масиниссе, чтобы сообщить о своем намерении посетить его дворец. Бомилькар уговаривает остаться с ним или хотя бы взять с собой. Но мы с Мидесом не можем остаться, и тем более не можем брать единственного сына во враждебную Нумидию. Мы оставляем его в доме Гиллимара под присмотром Люции, обещая во что бы то ни стало вернуться назад. Дорога дается нам нелегко. На границе нас встречает нумидийский гонец, присланный лично Масиниссой по просьбе Гасдрубала. Он сопровождает нас до Цирты, столицы Нумидии. Этот необыкновенный город расположен на высоком обрывистом возвышении, окружённым буйной зеленью. Настоящий оазис посреди пустыни. Ему не нужны стены для безопасности. На эти высокие обрывы можно забраться только по двум лестницам, вырубленным прямо в скале, с двух противоположных сторон города. И конечно, в случае нападения защитники Цитры просто перекроют эти лестницы. Именно поэтому дети без опаски бегают по улицам, ничуть не пугаясь иноземцев, сопровождаемых нумидийскими солдатами. Такое возвышение не одно, их два. Совсем рядом. Но между ними целая пропасть. Пропасть, через которую перекинут, вероятно, один из самых грандиозных мостов на свете. И там, за этим мостом, возвышается дворец правителя Нумидии. Огромный, ещё более грандиозный, великолепный. Но здание сената в Карфагене всё равно для меня краше. Во дворце Масиниссы нас радушно встречают, расселяют по комнатам, богато украшенным коврами, шёлковыми гобеленами и разнообразной декоративной утварью. Нас принимают как долгожданных гостей. Несколько дней нам приходится ждать аудиенции у царя. Но когда он всё-таки соизволяет лично поприветствовать нас за вечерней трапезой, диалог сразу заходит в тупик. — Значит, вы хотите заключить со мной мир, — утверждает старый царь. Он более чем уверен в своей правоте. — И чтобы повысить свои шансы на успех, вы заставили вести переговоры моего внука. Умно. Но не слишком. — Простите нам нашу глупость и настойчивость, — покорно прикрывая веки, отвечает Гиллимар. Масинисса на него даже не смотрит и, скорее всего, не слышит. — Многие в Карфагене уже отчаялись, — говорит Гасдрубал, как единственный, кого Масинисса будет слушать. — Женщину вы привезли тоже от отчаяния? — спрашивает Масинисса, открыто пожирая меня глазами и беззастенчиво ухмыляясь. — Могли бы найти кого-нибудь помоложе в дар царю Нумидии. Его взгляд липкий, склизкий, вызывающий неприятную жгучую мелкую дрожь между лопаток. Смотрит на лицо, но будто прожигает глазами спину. Продирается к самому сердцу, хочет разодрать его на части, изучить каждый кусочек, узнать все мои тайны. Звучит страшно, но я не чувствую страха, лишь легкая неприязнь липнет к коже вместе с его взглядом. — Ваши насмешки неуместны, — говорю я открыто и прямо. Пускай, это дерзость, — женщине напрямую говорить с царем, — но оставлять последнее слово за ним я не хочу. — Я здесь лишь как спутница моего супруга, но никак не подарок Вашему Величеству. — Неужели? — удивился нумидиец. — Какая храбрая женщина, сама отвечает царю. А ведь я могу казнить Вас за Вашу дерзость. Мидес напрягается всем телом. Он явно готовится что-то сказать, но я отвлекаю его, легко касаясь пальцами тыльной стороны его ладони. — Вы сделаете мне одолжение, — отвечаю я, легко улыбаясь. Мой муж сердито и удивлённо хмурит брови, переведя на меня взгляд. Его кисть ещё сильнее напрягается. — Вы всё больше меня удивляете, уважаемая, — серьезно говорит Масинисса после небольшой паузы. От ухмылки не остается и следа. Он упирается бородой в сложенные замком руки, хмурит брови. Нумидийский правитель о чём-то напряженно думает, не отрывая от меня внимательного взгляда. В трапезной звенит тишина. Никто не смеет прерывать раздумья царя. Его глаза слишком ясные для старика, что выдает величие его разума, его мудрость. Он тоже помнит свои прошлые жизни? Задается ли он сейчас тем же вопросом? А если он спросит меня напрямую? Врать или говорить правду? Нет, такому человеку врать нельзя. Точно не сейчас, когда на кону кроме моей ещё и жизни моего брата и моего мужа, а также счастье моего племянника. Гасдрубал нарочно кашляет в кулак, в дребезги разбивая стеклянную гладь тишины. Прошло уже несколько минут. Он и мои брат и супруг всё это время были напряжены, как натянутые струны греческой лиры. — Ваше Величество, — почтенно обращается он к своему деду. — Ответьте на вопрос. Вы согласны на переговоры о мире между Нумидией и Карфагеном? — Ммм, — мямлит Масинисса после недолгой паузы. — Я подумаю об этом. Как Ваше имя? — вдруг спрашивает у меня старый царь. — Элисса, дочь Ганнибала Мономаха, — представляюсь я. — Знакомое имя, — тянет нумидиец. — Он был храбрым и умелым воином. Во истину гордость Карфагена, — с уважением говорит он. — Вы его знали? — спрашиваю я, всеми силами пытаясь сдержать дрожь в голосе. И всё же безрезультатно. Масинисса всё замечает, и на дне его черных зрачков уже плещется любопытство. — Знал, — подтверждает он. И вновь наступает молчание. И если прежде я чувствовала себя уверенно, то теперь всё тело бьёт мелкая дрожь. Дрожь предвкушения. Если он расскажет мне про эту жизнь моего любимого, то я смогу хотя бы ненадолго увидеть его в воспоминаниях этого старика. И пусть это будет иллюзия, пусть не наяву, пусть. Лишь бы ещё раз вспомнить, почувствовать его теплые руки, его нежные объятия, его… — Элисса, согласитесь ли вы на личную аудиенцию? — спрашивает Масинисса, руша мой нечаянный транс. Я смотрю на него немного растерянно. Не могу прийти в себя. Не могу вспомнить свои нынешние приоритеты. В мыслях только он. — Я не настаиваю. — При всём уважении, Ваше Величество, — говорит Мидес, явно возмущённый словами царя. — Ваше предложение оскорбительно. Предлагать замужней женщине личную встречу прямо при муже, к тому же при нынешних обстоятельствах, когда она не может вам отказать. Это низость. Что он творит? Так грубить правителю страны, в которой ты лишь нежеланный гость. Это глупость, муж мой. Нужно срочно придумать, как выкрутиться из этой ситуации без жертв. Ну хотя бы мои мысли прекращают беспорядочно метаться между прошлым и настоящим. — Хм, вы правы, — вдруг спокойно соглашается Масинисса, будто наглая бравада Мидеса вовсе его не задела. — Об этом я не подумал. Что же, я согласен на переговоры. Теперь ваша жена спокойно может мне отказать, она ничем не рискует. Решение только за ней. Мидес задыхается своим недовольством. Я снова легонько глажу его запястье, успокаивая. Он смотрит на меня и выдыхает всё напряжение, потому что вновь видит в моих глазах уверенность. Гиллимар и Гасдрубал тоже облегчённо вздыхают. Эти трое ничего не поняли? Хотя неудивительно. Масинисса хитрец. Он говорил так легко и непринуждённо, будто я действительно могу принять любое решение без каких-либо рисков. Своими словами он окончательно загоняет меня в угол. Теперь от моего решения зависят не только наши жизни. От нашего с ним приватного разговора зависит результат этих переговоров, а вместе с тем и судьба всего Карфагена. От моих слов и действий зависит абсолютно всё. Что же, я принимаю Ваши правила игры. — Я согласна, — говорю я уверенно и твёрдо. Ладонь Мидеса под моими пальцами сжимается в кулак, и поверх сжимается моя собственная рука. Сильно, до белых костяшек. Потому что мне всё равно нужна поддержка. — Но при одном условии. — Ого, — удивлённо и весело тянет Масинисса. С каждым моим словом его любопытство разгорается лишь сильнее. — И что же это за условие? Я на мгновение сжимаю губы и тяжело выдыхаю через нос, ещё сильнее стискивая в ладони кулак мужа. А потом говорю, всё также твёрдо, жёстко, будто приказываю войску пойти на смерть. — Вы расскажете мне всё, что знаете про моего отца.