Праздники

      «Праздники… Будь они неладны», - навязчивая мысль билась в голове Антона Романова, вытесняя другие, более витиеватые матерные выражения. Ноги в легких кроссовках скользили по зимней мостовой. Дорогой это сложно назвать: неделю назад прошла оттепель, все, что могло, растаяло, а потом, как обычно, «неожиданно» для середины декабря выпал снег, стыдливо прикрывая недоделанную работу коммунальщиков. И теперь весь город походил на огромный, ухабистый каток, припрятанный от глаз администрации грязным, рыхлым, кашеобразным, смачно приправленным фантиками, окурками и собачьими испражнениями снегом. Антон ухватился за невысокий заборчик, перевел дыхание. Летние кроссы совершенно не спасали ноги от промороженной земли. Брызги снега попадали под узкие короткие джинсы на голые щиколотки, вызывая непроизвольный озноб и чувство брезгливости. Деньги на новую зимнюю пару были отложены, и он даже присмотрел подходящую обновку. Вот только хотел дождаться более приличных скидок, чтобы не переплачивать. Для парня, который только год назад устроился санитаром в больницу и на полставки водилой, эти «излишки» были бы очень кстати. Жить от зарплаты до зарплаты для него не было чем-то особенным, привык уже, но на предстоящие праздники хотелось себя немного побаловать. Мимо него, чуть не сбив с ног, придерживая друг друга, хохоча и веселясь, прошли двое парней, его ровесников. Романов с тоской посмотрел им вслед и натянул на голову капюшон, прикрывая рыжие, давно не стриженые вихры. Один из парней опустил руку, сжимая второго за ладонь, воровато оглянулся по сторонам, равнодушно скользнув взглядом по Антону, словно его здесь нет, и чмокнул второго в щеку, чем вызвал новый приступ смеха и шуток. «Интересно, а у меня когда-нибудь так же будет? Тоже смеяться во все горло над какой-нибудь дурацкой шуткой, придерживать приятеля, который будет балансировать на гололеде». Парочка уходила, а он все никак не мог собраться с мыслями и оторваться от забора, чтобы пойти домой. После ночной смены поспать ему так и не дали - соседи начали репетировать празднование католического Рождества, которое должно было состояться ночью. Его всегда удивляла эта странная загадка - вроде бы и не работают нигде, но деньги на выпивку есть всегда, а Антон, работая на полторы ставки, с грехом пополам сводил концы с концами. Антон еще в полдень ушел из дома и долго бродил, греясь в торговых центрах, в магазинах, стараясь проникнуться предпраздничным духом и пытаясь прикинуть, что еще ему прикупить к предстоящим выходным. Домой идти не хотелось от слова «совсем». Он еще помнил то чудное время, когда была жива бабушка, которая из последних сил старалась поддержать порядок в их трехкомнатной квартире. Квартира большая, с высоченными потолками, кладовкой и широким коридором, где ставили настоящую елку. Но после ее смерти дядя, мамин брат, сдал одну комнату семейной паре, вторую – молодому студенту, а сам съехал к подружке, живущей в пригороде. В первое время, когда все еще только приглядывались друг к другу, жили очень неплохо. Но скоро выяснилось, что семейка не имеет постоянного места работы, а студент забросил учебу и по-тихому приторговывает запрещенными во многих странах медикаментами. Поэтому возвращаться не хотелось, чтобы опять не слушать пьяные разговоры и разборки, не прикидываться слепым, если дело доходило до рукоприкладства, и огрызаться, когда оскорбления летели в его адрес. Он уже давно привык скрывать глаза под челкой, сутулиться, чтобы не привлекать лишнего интереса. Пришлось подстроиться под манеру соседей – только это и помогало ужиться с отсутствием у них культуры поведения, и когда уж очень кто-то напрашивался, отвечал откровенным хамством. Романов уныло оглядел городской пейзаж. Деревья вдоль проспекта обвиты гирляндами, новогодняя иллюминация резала глаза, а центральная елка пестрела светодиодными огоньками. Обычно он не разрешал себе так распускаться, но почему-то именно в праздники становилось невыразимо печально, и какая-то обреченность ныла в груди ржавым крюком. Стало как-то пронзительно тоскливо и безгранично горько от своего состояния и безрадостных перспектив. Горло рвало от отчаяния, не давая вздохнуть, и заслезились глаза. Захотелось проорать кому-то вверх, не обращая внимания на окружающих. Почему, ну почему мама рано заболела? И отец умер еще до рождения? И бабушки не стало, а дядя совершенно не интересуется его судьбой? Никого на всем белом свете не волнует, под каким забором загнется Антон Романов? Неужели все эти испытания только из-за того, что он интересуется парнями?! И вспоминают о Романове только когда надо на работе сменами поменяться?! «Ведь должен же быть на свете человек, которому я буду нужен! - мысленно воззвал парень к Провидению, вкладывая все свои эмоции, желания. – Которому я буду отдавать всего себя, не боясь предательства и измены! С которым стану лучше и счастливей!» Антон зажмурился, ожидая, что в этот момент что-то изменится, снизойдет какая-нибудь Благодать, или ветер подует, или молния шарахнет. Но ничего не произошло. Он приоткрыл один глаз, потом второй, с сожалением выдохнул: «Наверное, я слишком абстрактное желание загадал. Нужно поконкретней». Идея показалась заманчивой, и Антон, осторожно перебирая руками по ограждению, двинулся в сторону пешеходного перехода, продолжая сочинять список положительных черт мужчины его мечты, исходя из жизненного опыта и неудачной практики. «Чтобы спокойным был, без сильных перепадов настроения. Воспитанный, культурный, без матерных слов изъяснялся. Не женатый, чтобы по углам от многочисленного семейства не прятаться. Не жеманный дрищ и не перекаченный волосатый качок. Зарабатывал достаточно, не выпрашивал «тыщу до получки». Сильным, не только физически, но и морально. Фигура там… Целовался хорошо, - Антон замечтался, отвлекся от дороги. - А вообще, просто хочется целоваться». До спасительного асфальта осталось не так уж и много – три нормальных шага или, как в его случае, шесть скользящих. У Григория Лукьянова было отличное настроение. Он наконец-то присмотрел подходящую квартиру для открытия магазина и с удовольствием предвкушал вечерние посиделки с Ильей на кухне, в очередной раз просчитывая и планируя, что и как сделать с максимальной выгодой. В центре все придорожные «карманы» забиты, пришлось ставить машину на пару кварталов дальше, чем надо. И теперь, балансируя и скользя, Григорий возвращался к своему транспорту. Одеться для встречи с риэлтором пришлось соответственно, не совсем по сезону, о чем уже успел пожалеть. «Кто придумал, что итальянцы умеют делать зимнюю обувь? На их бесснежную, сухую зиму эти тонкие подошвочки может еще и подошли бы, но в наших условиях выживают только те, кто использует проверенные скандинавские, неубиваемые ботинки на тракторной подошве», - рассуждал Лукьянов, непроизвольно поглядывая на парня, пытающегося идти перед ним. Его потертые кроссовки вызывали только пренебрежительную ухмылку у представителя малого и среднего бизнеса: «До чего мода дошла. Понты - наше все. И не важно, что от холода на ногах волосы дыбом стоят». Ему нужно было обогнать плетущегося впереди и пройти еще всего каких-то пару метров до машины. Лукьянов стал обходить нерасторопного пешехода с правой стороны, потянулся за ключами и в тот же момент завибрировал телефон. Он засунул обе руки в карманы, чтобы ответить на звонок и нажать на брелок сигнализации. Если бы у Григория были свободны руки, или он хорошо видел левым глазом, или надел более удобную обувь, или коммунальщики посыпали лед солью и песком, или еще два десятка возможных факторов, то всего остального вероятно никогда бы не произошло. Антон не был спортсменом или танцором, но когда ноги в очередной раз разъехались на гололеде, он изобразил что-то среднее между подсечкой и нижним брейком. За всю оставшуюся жизнь он не смог бы повторить этот трюк второй раз без угрозы вывихнуть обе ноги или свернуть себе шею. Но в тот момент все обошлось без больших сложностей с его стороны. А вот для человека, пытавшегося обогнать его, закончилось все не так просто. Лукьянов почувствовал сильный удар, сбивший его с ног, тело развернуло поперек дороги. Он попробовал сгруппироваться, выставить блок, как учили в секции самообороны, чтобы смягчить приземление. И все бы прошло идеально, но руки были засунуты глубоко в карманы, и, падая, макушкой зацепился за железную ограду. То, как Григорий со всего размаха ударился копчиком о неровный лед, а сверху на его руку упал еще кто-то, он уже не почувствовал. Антон очутился на чем-то мягком и пытался вернуть фокус в глазах. От сильного удара в голове помутилось, но лежать оказалось на удивление удобно, несмотря на подозрительный хруст под спиной при падении. Прошла пара мгновений, под ним раздался приглушенный стон. - Ща-ща, - в панике зачастил Антон, скатываясь с пострадавшего. – Слышь, мужик? Ты как? Очень больно? Григорий опять застонал, приходя в сознание. Голова болела нестерпимо, левая рука не чувствовалась, как неживая, зато задница раскалывалась, словно в нее вставили железный, горячий дрын. Он попытался встать и невообразимая, острая боль прошила его от копчика до макушки. Пришлось откинуться обратно на грязный снег. - Вот же срань! Вот же срань! - повторял Антон, стараясь успокоить скорее себя, чем случайного прохожего. – Ща «скорую» вызовем. Романов трясущимися руками полез за своим старым телефоном, который на морозе, естественно, заглючил, залагал, и попытка вызвать «112» начала затягиваться. - Слышь, говорить можешь? – допытывался Антон у пострадавшего. Снег под головой Григория стал окрашиваться красным – кровь просочилась из открытой раны. Романов, ползая на коленках по дороге, стянул с себя шарф и осторожно подсунул под голову травмированного. - Мужик, ты как? – повторил он вопрос, заглядывая в лицо лежащего. Лукьянов с трудом разлепил глаза. Боль была нестерпимая. Она обволокла все вокруг, не давая здраво мыслить и соображать. Она обжигала. Казалось, что от нее пылает все тело. Все мироощущение окрасилось в красный. Хуже всего, что он не чувствовал ног. Пора впадать в панику. Григорий опять застонал сквозь сжатые челюсти и попробовал сосредоточить взгляд и определиться, где он находится. Перед ним маячило скуластое, худенькое лицо, все покрытое веснушками; рыжие вихры, выбившиеся из-под капюшона, и со страхом таращились два разноцветных глаза: правый – темно-карий, а левый – ярко-голубой. - Слышу, - с трудом отозвался Лукьянов, морщась от невыразимых мучений. - Имя свое помнишь? – уроки первой помощи не прошли даром для Антона. - Помню, - превозмогая боль, ответили ему. - Телефон надрывается. Мне ответить? - Да, если не сложно. Ты что делаешь?! – удивленно вскрикнул потерпевший, когда увидел, как парнишка стянул с себя куртку и аккуратно накрыл ею Григория. - «Скорая» еще в пути. Если замерзнешь - заболеешь, а это очень усложнит дальнейшее лечение, - со знанием дела отчеканил Антон, пристраивая чужой телефон к уху Лукьянова. - Гринь, ну, чекак? Все срослось как планировали? – раздался из трубки громкий, радостный голос. - Тут такое дело… меня сейчас в больницу повезут. - Какая больница? Гришка, хорош дурака валять, говори серьезно. К ним со всем световым и звуковым сопровождением подъехала машина «Скорой помощи». На том конце связи, вероятно, поняли, что не шутки шутили, и неизвестный взвыл, перекрывая рев машины: - Какая больница?! Гришка, говори, в какую больницу тебя забирают? Телефон выскользнул из ослабевшей целой руки пострадавшего, и Антону пришлось закончить разговор: - В нашу, центральную, - ответил он, отключая вызов. Бригада медиков оказалась знакомой. Пожилая врач Любаня - неисправимая хохотушка-веселушка - осмотрела Лукьянова, задала несколько вопросов, вколола обезболивающее, пристроила поврежденный локоть на шину и распорядилась транспортировать на носилках. Антон кивком поздоровался с медсестрой, водителем и заскочил внутрь машины, присаживаясь рядом с больным. - Прикрой глаза, поспи. При сотрясении это нормальное явление. - Как уж тут… - пробурчал Григорий и через минуту уже провалился в сон. Антон сидел рядом, грыз ноготь и рассматривал пострадавшего. Возраст хорошо за тридцать, крепкого телосложения, с широкими плечами, как он смог разглядеть. Лицо открытое, высокий лоб с выраженными надбровными дугами. Левая бровь рассечена, придавая несколько бандитский вид, но только морщины на лбу наоборот ассоциировались со зрелостью и глубокомыслием. Приоткрытые губы не скрывали чуть кривоватые нижние зубы. Но больше всего заинтересовало Антона другое: короткие волосы плохо скрывали шрамы на голове с левой стороны. Вероятно, он попал в очень серьезную переделку и, возможно, не один раз. Еще Антону запомнились пронзительно внимательные глаза, которые очень пристально наблюдали, пока он пытался оказать доврачебную помощь. Романова начало отпускать, нервное напряжение стало отходить, и мысли выстроились в более-менее ровный порядок: «Это что же получается? Я только что постороннего человека на больничную койку отправил?» Додумать ему не дали - подъехали к приемному покою городской больницы. Антон выпрыгнул из машины, придержал дверь, чтобы выгрузили носилки. Пострадавший проснулся и с настороженностью смотрел за происходящим вокруг. - Имя, год рождения, адрес, - равнодушно поинтересовалась дежурная медсестра Валерия в накрахмаленном, выглаженном халате, когда Григория переместили на каталку. Лукьянов ответил, хмуро, с недоверием разглядывая девушку с толстой косой, перекинутой через плечо, у которой на бейджике красовалось «интерн». - Это несчастный случай, - совершенно не к месту вставил Антон, аккуратно забирая свою куртку. - Это ты ему «скорую» вызвал? – между делом поинтересовалась она. - Да, я, - не стал отказываться Антон и для правильного усвоения информации повторил. – Это был несчастный случай. - Полиция разберется, - не глядя на него, отмахнулась Валерия и продолжила задавать вопросы о перенесенных болезнях, аллергиях, делая отметки в карте. «Полиция разберется» - забухало набатом в голове у Романова. Паника перекрыла все остальные, более рациональные мыслительные процессы. У Антона подогнулись ноги, в глазах потемнело, в голове зашумело. Он на ощупь нашел лавку, обтянутую темным дерматином, и как подкошенный рухнул на нее. «Уж «полиция-то разберется». Уж она-то все проверит как надо и накажет кого попало, а виноватым будет тот, кто рядом был». Антон судорожно сжимал в руках куртку, не зная, что ему делать. Самое правильное решение показалось самым простым – он встал и направился к выходу. Его никто не окликал, никто не останавливал. Всем было глубоко наплевать на ссутулившегося, неприметного парня, который, уткнувшись взглядом в пол, бочком по стеночке пробирается к дверям. Уже почти в конце пути, когда вожделенная свобода была на расстоянии вытянутой руки, Антон чуть не получил дверью в лоб. Еще немного и его бы сбил с ног входящий. Запыхавшийся мужчина ворвался в коридор и набросился на первого встречного, которым «по счастью» оказался Романов: - Где?.. Где больных принимают? – задыхаясь, проревел в лицо Антону. Романов недоуменно уставился на человека, который держал его за куртку, не веря в происходящее. Его трепал тот же мужик, которого он только что в больницу привез. Парень показал направление и наткнулся на немигающий, серьезный взгляд Григория. Тот все еще лежал на каталке, наблюдал за перемещениями Антона. - Гришка! – суматошно заорал пришедший и кинулся к лежащему. – Сколько их было? Ты их запомнил? Полицию вызвали? Куда ты смотришь? Он обернулся, но в коридоре, кроме работников больницы, уже никого не осталось.