Цветы лучше пуль

Здесь больше не светит солнце.

      Лиза сильно переживает — уже прошло 6 часов, как Кашин и Соболев ушли на задание. Обычно с задания возвращаются через 5 часов, а такие профи, как лейтенант и старший лейтенант, вообще через 3-4 часа. Полина пытается успокоить, приободрить: «Просто задерживаются, форс-мажор».       Лучше бы это было по плану, и всякие «форс-мажоры» не вклинивались в и так неспокойную жизнь военных на передовой.       — Где Кашин?       Лиза пытается добиться ответа на этот вопрос у всех подряд: будь то Руслан, Юлик, Полина, кто-то из дежурных, сослуживцев. В животе начинают умирать эти ваши грёбанные бабочки, сначала сжиравшие всё изнутри. Причем бабочки, видимо, свинцовые — с какой болью они бросаются на смертельную опасность, с такой же Лиза ждёт ответ.       — Почему мне никто не отвечает?! — восклицает Лиза посреди лагеря, размахивая руками. Нервы на пределе. На часах уже давно семь вечера, а их всё нет. Его нет.       В голову снова лезут неправильные, волнующие душу вопросы. Что случилось? Где он застрял? Почему так долго? Стоит ли идти на помощь? Может уже пора забить тревогу?       Лиза старалась не замечать, но напряжение повисло в воздухе не только из-за неё. Волновались многие. Во-первых, действительно, прошло уже очень много времени, тем более для таких спецов, как Соболев и Кашин. Во-вторых, если случилось что-то серьёзное, значит, отступление неминуемо приближается. Совсем скоро они должны будут сдать Южно-Сахалинский фронт и, отойдя в Красноярский край, присоединиться к другому взводу. В-третьих, во взводе очень тяжело переживаются потери. Здесь уже все друг к другу привыкли, а такие старички и подавно — легенды. Если с ними что-то случилось, то...       Около входа в лагерь начинается какая-то возня. Все, кто рядом, сбегаются туда, но Лиза не замечает этого. Она в своих мыслях бредет в землянку и плюхается на кровать. Ожидание мучительно. Она, конечно, не знает, что добровольно ушла с места событий. Лиза, не подозревая этого, оттягивает момент. Когда наконец-то до неё дошло, что снаружи слишком шумно, она выходит. К землянке приближается землистого цвета капитан Климов, в руках он держит винтовку и медленно идет к Лизе, у которой что-то сжалось в груди.       — Товарищ капитан?.. — невольно спрашивает она, когда тот подошел ближе.       — Лиза, мне очень жаль… — Голос его скрипит как расстроенная скрипка. — До того, как потерять сознание, Коля сказал, что Кашин закрыл его собой и…       Климов осторожно протягивает Лизе винтовку Кашина, испачканную в земли и крови, словно проверяя, взорвётся ли оружие или Лиза. Дрожащими руками сержант берет оружие и прижимает к груди, нашёптывая:       — Не может быть… Он не может быть мёртв… Не может…       Не в силах больше сдерживаться, Климов, поджав губы и опустив взгляд в пол, спешно уходит к себе.       В голове звон. Ударив под дых этой шокирующей новостью, капитан просто сливается, не желая брать на себя ответственность? Почему он уходит? Почему так равнодушен? Почему он врёт? Ведь Кашин жив! Волна липких холодных мурашек пробегает по телу, заставляя вздрогнуть. К глазам подбегают слёзы, в горле встает ком, от стиснутых зубов сводит скулы. В голове столько вопросов и ни одного ответа. В теле развивается оцепенение. Кожа становится словно стальная, непробиваемая. Кончики пальцев, прикасаясь к губам, ничего не чувствуют. Звон сменяется на пустоту.       В сознание попадает уголёк. На мощном ветру отрицания и неприятия он раздувается до пламенного пожара с молниеносной скоростью.       Не пытаясь сдерживаться, в воздухе хрипловато дрожит голос, срываясь на крик:       — Это неправда! Вы не проверили, просто не проверили! Он как всегда жив! Жив!       К ней подлетает Юлик, который пытается вырвать из её цепкой хватки винтовку, но ничего не выходит. Он просто обнимает Лизу, прижимает к груди, гладит по голове, успокаивая полушепотом. Сначала смиренная, подавленная, ошарашенная, потом взбешенная, разъярённая, злая Лиза натурально орёт на друга, оттолкнув его и бросив случайно на землю винтовку:       — Нет! Он не мёртв! Его не нашли! Его не искали… Он жив, да, жив…       По щекам стекают слёзы. В груди обливается кровью израненное, только признавшее свои чувства сердце. «Потеряла его, потеряла» — выстукивает оно, добивая и так нестабильную Лизу. Навзрыд рыдая, она падает на землю, закрывая руками глаза. Такого не может быть. Он всегда выбирался. Нет. Нет. Нет. Этого просто не может быть.       Дрожа от леденящего озноба, Лиза плачет навзрыд, закрыв рот рукой. Она подсознательно старается быть тише, но эмоции выливаются наружу. Приглушенный стон, хриплый, сорванный, режет сердце не хуже ножа. Всё вокруг заплыло. Слёзы настилают глаза, забивают нос, становится трудно дышать. Хватая ртом воздух, Лиза дрожит. Её лицо, покрасневшее, в крапинку, дорожки от слёз отчётливо видны на серой коже. Радужка глаз становится бледнее и нездорово блестящее из-за слёз отчаяния и горя.       Мозг отрицает, а душа принимает. Принимает. Терпит, когда в груди вертят сквозь рёбра нож, вычищая осколки души и сердца, разбившихся вдребезги. Стонет от того, как в солнечном сплетении что-то обрывается снова и снова, падая вниз.       Глаза поднимаются к небу. Недавно светлое небо с проблеском хорошей погоды куда-то пропадает. Появляется огромная тёмная туча, нависая и вдавливая Лизу в землю. Здесь больше не светит солнце.

***

      Вокруг тихо. Лиза лежит на койке, уставившись в стену. Слёзы изредка стекают по лицу или переносице, стремясь к кончику носа, но срываясь вниз, или залезая во внутренний уголок глаза и под щёку. В груди пусто. Перестать плакать сложнее, чем начать кусать локти. Это идёт уже на автомате. В голове вата, пропитанная спиртом, разъедающим память. Перед глазами всплывает картинка:       «Костёр горит ярко-оранжевым, красным и изредка белым. От него исходит едва ощутимое тепло, но чужая тёплая шинель на плечах греет не хуже обогревателя в квартире или самых жарких объятий.       Справа сидишь ты. Живой, настоящий, улыбающийся. В руках, усыпанных веснушками, гитара, струны которой лейтенант перебирает грациозно, словно он музыкант с рождения. На лице отражается свет костра, оранжевые и жёлтые блики ровно лежат на коже, в глазах блестит огонь. Самый яркий. Самый родной. Боюсь закрыть глаза, потерять тебя в пучине тьмы. Ты здесь. Ты рядом. Ты жив.       Рядом сидят ребята, Полина и Коля, Руслан и Юлик. Они не такие яркие, как Кашин, но тоже отчётливо видны. Юлик кладёт Руслану голову на плечо, Коля обнимает со спины Полину. Все поют. Звука нет. Он медленно нарастает, словно кто-то его включает. Первым слышится его голос. Ты смотришь на меня, не отрывая взгляда цвета алого заката, смешавшегося с небосводом, поёшь: «Всё, что было до меня, обнуляй».       В груди разливается тепло. Глаза приятно щиплет от слёз и улыбки. Я и правда обнуляю всё, что было до тебя. Каждый раз. Давным-давно. Впервые, когда увидела тебя настоящего — обнулила. Готова обнулять сколько попросишь раз. Только оставайся здесь всегда.       «Жизнь — море. Ща поныряем».       Море…»       Перед глазами всплывает новый кадр:       «Мы стоим на берегу чистого, зеркального озера. Вода пускает бледные блики — уже конец ноября. Скорее всего, там холодно, а мы стоим и смотрим вдаль. Там, очень далеко, холмы, заросшие деревьями такого зелёного, какого ты (по секрету мне сказал) никогда не видел. Сочно-зелёный, насыщенный, впитавший всю солнечную энергию за лето и отдающий её сейчас через цвет.       Я просовываю руку между твоим телом и локтём и обнимаю руку, прижавшись к ней подбородком.       «Там дальше море», — говоришь ты, протягивая свободную руку вперёд, показывая на небольшое расстояние между двумя бережками. — «Было бы лето, могли бы и искупаться».       Я чувствую, как улыбаюсь. Стоит ли говорить, что такое бывало редко? Нет. Это очевидно. Бывали ещё и смешные случаи».       Слёзы не переставая катятся из глаз Лизы. Руки замерзают, губы дрожат и трескаются, синеют. Лень даже свернуться калачиком. Всё тело затекает, болит. Скоро будет сводить судорога. Однако Лиза упорно делает вид, что всё хорошо. Он улыбается, вспоминая, как он кривлялся с Русланом.       «Смотри, как вращаются молекулы, блять!» — орал он с такой отдачей, что смешно было и Руслану, и Лизе и даже очень воспитанной Полине.       «Я не пойму блять! Сначала сыр… или котлета блять… или лук?!» — Он вспоминал устройство бургеров, про которые начали говорить на обеде, при этом делал вид, что играет на клавишах. Ему подыгрывал Юлик, изображая звук этих самых клавиш. Лиза смеялась, как могла.       «Ты алюминий продала?» — серьёзно спрашивал он у Лизы, добивая её истерику и не выдерживая, сам смеялся как в последний раз.       Лиза помнит, как он называл её Акулой. Лиза помнит, как он шутил про Путина и пидоров, про какие-то хрюшенькины сапоги. Лиза помнит, как он на серьёзных щах говорил ей: «Я не достоин жизни» и «Да, ты всё привыкла делать на пять с плюсом». Как говорил, что если бы не война, он стал бы лучшим репером за последнюю тысячу лет и прибавлял пафосно: «Нахуй всех! Ага».       Всё больше не будет, как раньше. Всё изменилось. Его нет, и с этим когда-нибудь да придется смириться. А пока… Пока Лиза не хочет уходить из этих греющих её остывающую душу воспоминаний. Она хочет затереть их до дыр, вспомнить каждую мелочь, каждый его звук, вздох, да пусть каждое его ругательство в её адрес. Всё равно! Лишь бы помнить его. Лишь бы он остался.       Стук в дверь. Лиза не видит, кто это, но она и не хочет этого. Пусть убираются, катятся на все четыре стороны. Ей сейчас не до этого.       Кто-то садится на её койку, от чего скрипит пружина. Рука дотрагивается до плеча, глаза хотят взглянуть на Лизу, но та шипит: «Оставьте меня».       Это Климов. Лиза знает, что он. Как-то узнала. Сейчас меньше всего на свете она хотела бы видеть его. Он бесчувственный, безэмоциональный, безжалостный. Как можно теперь ему верить? Доверять? Как можно оставаться здесь? Смысл во всём этом исчез с появлением печальной новости.       — Лиза, — голос капитана звучит глухо и подавлено. — Сегодня ночью мы отступаем. Собери все вещи, надо быть готовой к полуночи. Как переправимся в Красноярский край — отправлю тебя в госпиталь. Ты уже не боец.       — Говорю, оставьте меня, товарищ капитан.       Покорно Климов убирает руку с плеча и через некоторое время дверь хлопает, но тихо.       Боец. А ведь он прав, теперь Лиза ни на что не годится. Ничто больше её не бережёт. Осталось только самой поймать пулю.       «Ты не можешь так это оставить», — звучит голос Кашина в её голове.       — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Лиза, закрывая глаза.       Вот он. Стоит в темноте, точно такой же, как раньше. Бледная кожа, едва заметные веснушки, присыпанные пеплом волосы, глаза цвета неба, тонкая полоска губ — это Кашин. Её Кашин.       — Не переставай сражаться. Ради меня. Если ты любила и любишь, сражайся во имя этого. Во имя мира и спокойствия. Во имя своей счастливой жизни.       — Но я хотела, что бы ты был рядом.       На глазах вновь слёзы, голос нежно дрожит, как задетая струна, на проявившиеся скулы чувствуется, как падает земля и пепел.       Он подходит ближе, берёт лицо Лизы в руки, заглядывает в глаза так, как не заглядывал никто и никогда, и говорит: «Я всегда буду рядом. Я же твой назойливый и вредный лейтенант Кашин». Он беззвучно целует её в лоб, смахивает с щёк пепел и землю, пытается последний раз вселить надежду на жизнь и уходит. Как всегда медленно, растягивая секунды на минуты.       — Скажи мне своё имя! — кричит Лиза удаляющемуся Кашину вслед. — При жизни ты мне его не раскрыл.       — Я его не знаю. Потому что нахожусь у тебя в голове.       Лизу резко выбрасывает в реальность. В землянке пусто. Кажется, пахнет костром и морем, его тёплой шинелью. Слышатся отголоски гитары и слов «Вот такой, вот, мой тупой припев о любви тебе».

***

      Полина Чистякова, проведя несколько дней в дороге и один в госпитале у постели Коли и Руслана, никакая возвращается в лагерь через лес. Наперевес сумка с продуктами, впереди шагают солдаты, доставляющие во взвод еду. Она ухватила пару сумок, но позже поняла, что это она зря. Руки ломит от усталости, тянет спину, которую, скорее всего, продуло, а глаза слипаются. Невероятно хочется спать.       Мешает тревога, пытающаяся просочиться сквозь маску спокойствия или даже безразличия. На самом деле в душе горит такое пламя, так волнуется море, что и словами не передать — надо дать прочувствовать.       У ворот, как всегда, встречает Климов. Поникший, осунувшийся сильнее, чем обычно, тяжелым взглядом осматривает приносимую провизию, а когда видит Полину, позволяет себе немного улыбнуться.       — Ну что, Полин, как там Коля?       Тяжелый вздох. Вот и начались вечные вопросы о том, как же Коля. Как, как… Никак! В голове кричит голос: «Шли всех нахер, отправляйся к нему, сиди около него!» Другой голос лишь фыркает (если бы мог, ещё и у виска покрутил).       — Пока в сознание не приходил, — грустно отвечает Полина, пожимая плечами.       Климов тут же отбирает у неё сумки и уточняет, не передавали ли ему что-то. Отрицательный ответ явно не радует капитана.       — Привет, Поль! Как Руслан? — сразу подлетает Юлик, увидев медсестру, вернувшуюся из госпиталя.       Полина видит, что парень очень сильно переживает, поэтому хлопает его по плечу и утешает хорошими новостями.       — Жив будет. Ему нормально так досталась: контузия. Но присоединится к нам, когда мы будем под Красноярском. Там взвод Даши Зарыковской.       — Да, помню, её от нас туда переправили. Есть новости насчёт Кашина?       Полина лишь разводит руками, не зная, что и ответить. Какие могут быть новости о том, кого убили в лесу американцы? Мёртв.       — Как Лиза?       Климов мрачнеет, опускает голову в пол, крутит ус.       — Не лучше. Досталось ей знатно.       Полина улыбается, призывая не вешать нос. Однако знает, что всем им нужно время. Подумав, что ответить, говорит:       — Она выберется. Сильная. Даже слишком.       Возникает небольшая пауза. Климов уже хочет уйти, как Полина в последнюю секунду срывается с места и выпаливает: «Товарищ капитан, что с моим заявлением? Меня примут?»